Неточные совпадения
— Пфуй! Что это за безобразие? — кричит она начальственно. — Сколько раз вам повторять, что нельзя выскакивать на улицу днем и еще — пфуй! ч — в одном белье. Не понимаю, как это у вас нет никакой совести. Порядочные девушки, которые
сами себя уважают, не должны вести себя
так публично. Кажутся, слава богу, вы не в солдатском заведении, а в порядочном доме. Не на Малой Ямской.
Кроме того, несмотря на свою бесполость, они все-таки не утеряли
самого главного, инстинктивного стремления женщин — нравиться.
— А ничего. Никаких улик не было. Была тут общая склока. Человек сто дралось. Она тоже в полицию заявила, что никаких подозрений не имеет. Но Прохор
сам потом хвалился: я, говорит, в тот раз Дуньку не зарезал,
так в другой раз дорежу. Она, говорит, от моих рук не уйдет. Будет ей амба!
— Что это, в
самом деле, за хамство! Кажется, я бежать не собираюсь отсюда. И потом разве вы не умеете разбирать людей? Видите, что к вам пришел человек порядочный, в форме, а не какой-нибудь босяк. Что за назойливость
такая!
И, стало быть, если, выпив лишнюю рюмку вина, я все-таки, несмотря на свои убеждения, еду к проституткам, то я совершаю тройную подлость: перед несчастной глупой женщиной, которую я подвергаю за свой поганый рубль
самой унизительной форме рабства, перед человечеством, потому что, нанимая на час или на два публичную женщину для своей скверной похоти, я этим оправдываю и поддерживаю проституцию, и, наконец, это подлость перед своей собственной совестью и мыслью.
— Но
самое главное, — продолжал Ярченко, пропустив мимо ушей эту шпильку, —
самое главное то, что я вас всех видел сегодня на реке и потом там… на том берегу… с этими милыми, славными девушками. Какие вы все были внимательные, порядочные, услужливые, но едва только вы простились с ними, вас уже тянет к публичным женщинам. Пускай каждый из вас представит себе на минутку, что все мы были в гостях у его сестер и прямо от них поехали в Яму… Что? Приятно
такое предположение?
Эта кровопийца, гиена, мегера и
так далее… —
самая нежная мать, какую только можно себе представить.
И ведь я не только уверен, но я твердо знаю, что для счастия этой
самой Берточки, нет, даже не для счастия, а предположим, что у Берточки сделается на пальчике заусеница, —
так вот, чтобы эта заусеница прошла, — вообразите на секунду возможность
такого положения вещей!
Так как девчонка вся переволновалась, и уже осипла от слез, и всех дичится — он, этот
самый «имеющийся постовой городовой», вытягивает вперед два своих черных, заскорузлых пальца, указательный и мизинец, и начинает делать девочке козу!
— Но, в
самом деле, Сергей Иванович, отчего бы вам не попробовать все это описать
самому? — спросил Ярченко. — У вас
так живо сосредоточено внимание на этом вопросе.
Чтобы написать
такую колоссальную книгу, о какой вы думаете, мало чужих слов, хотя бы и
самых точных, мало даже наблюдений, сделанных с записной книжечкой и карандашиком.
И все мы скажем: «Да ведь это всё мы
сами видели и знали, но мы и предположить не могли, что это
так ужасно!» В этого грядущего художника я верю всем сердцем.
— Да нет, отчего же? — возразил репортер. — Я сделаю
самую простую и невинную вещь, возьму Пашу сюда, а если придется —
так и уплачу за нее. Пусть полежит здесь на диване и хоть немного отдохнет… Нюра, живо сбегай за подушкой!
— Вот
так! Браво, студентик! Браво, браво, браво!..
Так его, хорошенько!.. В
самом деле, что это за безобразие! Вот он придет сюда, — я ему все это повторю.
Маня Беленькая, смеясь, укоризненно покачала головой.
Такое лицо всегда бывало у Жени, когда ее буйная душа чуяла, что приближается ею же
самой вызванный скандал.
И он
сам ведь в глубине души знает про этот профессиональный обман, но — подите же! — все-таки обольщается: «Ах, какой я красивый мужчина!
« Знаете, бывает, что человеку с
самой отчаянной наглостью,
самым неправдоподобным образом льстят в глаза, и он
сам это отлично видит и знает, но — черт возьми! — какое-то сладостное чувство все-таки обмасливает душу.
Тебе расскажут именно
такую шаблонную историк», какую ты —
сам человек шаблона и пошляк легче всего переваришь.
Потому что
сама по себе жизнь или чересчур обыденна и скучна для тебя, или уж
так чересчур неправдоподобна, как только умеет быть неправдоподобной жизнь.
Ее умственное развитие, ее опыт, ее интересы
так и остаются на детском уровне до
самой смерти, совершенно гак же, как у седой и наивной классной дамы, с десяти лет не переступавшей институтского порога, как у монашенки, отданной ребенком в монастырь.
— Я, как анархист, отчасти понимаю тебя, — сказал задумчиво Лихонин. Он как будто бы слушал и не слушал репортера. Какая-то мысль тяжело, в первый раз, рождалась у него в уме. — Но одного не постигаю. Если уж
так тебе осмердело человечество, то как ты терпишь, да еще
так долго, вот это все, — Лихонин обвел стол круглым движением руки, —
самое подлое, что могло придумать человечество?
— А, право,
сам не знаю. Хотел было переночевать в кабинете у Исай Саввича, но жаль потерять
такое чудесное утро. Думаю выкупаться, а потом сяду на пароход и поеду в Липский монастырь к одному знакомому пьяному чернецу. А что?
Он ехал с молодой женщиной, и сразу было видно, особенно по ней, что они молодожены:
так часто ее лицо вспыхивало неожиданной краской при каждой,
самой маленькой нежности мужа.
— Отчего же? Может быть… — сказал раздумчиво помещик. — Да что: может быть, в
самом деле, нас свел благоприятный случай! Я ведь как раз еду в К. насчет продажи одной лесной дачи.
Так, пожалуй, вы того, наведайтесь ко мне. Я всегда останавливаюсь в Гранд-отеле. Может быть, и сладим что-нибудь.
— А сто, куда зе балисня едет? Ой, ой, ой!
Такая больсая! Едет одна, без мамы?
Сама себе купила билет и еде! одна? Ай! Какая нехолосая девочка. А где же у девочки мама?
— Мадам! Я не мог удержаться…
Такой чудный,
такой роскошный и шикарный ребенок! Настоящий купидон! Поймите, мадам, я
сам отец, у меня у
самого дети… Я не мог удержаться от восторга!..
Конечно, проданная им женщина
так и оставалась навсегда в цепких руках публичного дома. Горизонт настолько основательно забыл ее, что уже через год не мог даже вспомнить ее лица. Но почем знать… может быть,
сам перед собою притворялся?
— Ах, Захар! Опять «не полагается»! — весело воскликнул Горизонт и потрепал гиганта по плечу. — Что
такое «не полагается»? Каждый раз вы мне тычете этим
самым своим «не полагается». Мне всего только на три дня. Только заключу арендный договор с графом Ипатьевым и сейчас же уеду. Бог с вами! Живите себе хоть один во всех номерах. Но вы только поглядите, Захар, какую я вам привез игрушку из Одессы! Вы
таки будете довольны!
— Вы знаете, Горизонт, я никак не могла ожидать, что вы
такой мерзавец! Давайте вашу жену, все равно. Да неужели вы в
самом деле удержались?
Все поглядели по направлению ее руки. И в
самом деле, картина была довольно смешная. Сзади румынского оркестра сидел толстый, усатый человек, вероятно, отец, а может быть, даже и дедушка многочисленного семейства, и изо всех сил свистел в семь деревянных свистулек, склеенных. вместе.
Так как ему было, вероятно, трудно передвигать этот инструмент между губами, то он с необыкновенной быстротой поворачивал голову то влево, то вправо.
— Да. И без всякой пощады. Вам, однако, нечего опасаться меня. Я
сама выбираю мужчин.
Самых глупых,
самых красивых,
самых богатых и
самых важных, но ни к одной из вас я потом их не пущу. О! я разыгрываю перед ними
такие страсти, что ты бы расхохоталась, если бы увидела. Я кусаю их, царапаю, кричу и дрожу, как сумасшедшая. Они, дурачье, верят.
— Ты правду говоришь, Женька! У меня тоже был один ёлод. Он меня все время заставлял притворяться невинной, чтобы я плакала и кричала. А вот ты, Женечка,
самая умная из нас, а все-таки не угадаешь, кто он был…
В то раннее утро, когда Лихонин
так внезапно и, может быть, неожиданно даже для
самого себя увез Любку из веселого заведения Анны Марковны, был перелом лета.
С удивлением глядел студент на деревья,
такие чистые, невинные и тихие, как будто бы бог, незаметно для людей, рассадил их здесь ночью, и деревья
сами с удивлением оглядываются вокруг на спокойную голубую воду, как будто еще дремлющую в лужах и канавах и под деревянным мостом, перекинутым через мелкую речку, оглядываются на высокое, точно вновь вымытое небо, которое только что проснулось и в заре, спросонок, улыбается розовой, ленивой, счастливой улыбкой навстречу разгоравшемуся солнцу.
А то есть еще и
такие, что придет к этой
самой Сонечке Мармеладовой, наговорит ей турусы на колесах, распишет всякие ужасы, залезет к ней в душу, пока не доведет до слез, и сейчас же
сам расплачется и начнет утешать, обнимать, по голове погладит, поцелует сначала в щеку, потом в губы, ну, и известно что!
Сон не шел к нему, а мысли все время вертелись около этого дурацкого, как он
сам называл увоз Любки, поступка, в котором
так противно переплелся скверный водевиль с глубокой драмой.
Я и
сам не ожидал, что это будет
так!
Тогда князь сзывал к кому-нибудь из товарищей (у него никогда не было своей квартиры) всех близких друзей и земляков и устраивал
такое пышное празднество, — по-кавказски «той», — на котором истреблялись дотла дары плодородной Грузии, на котором пели грузинские песни и, конечно, в первую голову «Мравол-джамием» и «Нам каждый гость ниспослан богом, какой бы ни был он страны», плясали без устали лезгинку, размахивая дико в воздухе столовыми ножами, и говорил свои импровизации тулумбаш (или, кажется, он называется тамада?); по большей части говорил
сам Нижерадзе.
За ним этот смешной недостаток знали, высмеивали эту его черту добродушно и бесцеремонно, но охотно прощали ради той независимой товарищеской услужливости и верности слову, данному мужчине (клятвы женщинам были не в счет), которыми он обладал
так естественно. Впрочем, надо сказать, что он пользовался в
самом деле большим успехом у женщин. Швейки, модистки, хористки, кондитерские и телефонные барышни таяли от пристального взгляда его тяжелых, сладких и томных черно-синих глаз…
Все-таки — вы для меня
самые близкие люди и, конечно, не
так глупы и неопытны, как с первого взгляда кажетесь.
— Какие тут шутки, Любочка! Я был бы
самым низким человеком, если бы позволял себе
такие шутки. Повторяю, что я тебе более чем друг, я тебе брат, товарищ. И не будем об этом больше говорить. А то, что случилось сегодня поутру, это уж, будь покойна, не повторится. И сегодня же я найму тебе отдельную комнату.
— Что же, и это дело, — согласился Лихонин и задумчиво погладил бороду. — А я, признаться, вот что хотел. Я хотел открыть для нее… открыть небольшую кухмистерскую или столовую, сначала, конечно,
самую малюсенькую, но в которой готовилось бы все очень дешево, чисто и вкусно. Ведь многим студентам решительно все равно, где обедать и что есть. В студенческой почти никогда не хватает мест.
Так вот, может быть, нам удастся как-нибудь затащить всех знакомых и приятелей.
— Это верно, — согласился князь, — но и непрактично: начнем столоваться в кредит. А ты знаешь, какие мы аккуратные плательщики. В
таком деле нужно человека практичного, жоха, а если бабу, то со щучьими зубами, и то непременно за ее спиной должен торчать мужчина. В
самом деле, ведь не Лихонину же стоять за выручкой и глядеть, что вдруг кто-нибудь наест, напьет и ускользнет.
Умилостивил его Лихонин лишь только тем, что тут же занял для Любки другой номер через несколько комнат от себя, под
самым скосом крыши,
так что он представлял из себя внутри круто усеченную, низкую, четырехстороннюю пирамиду с одним окошком.
— Да и прислугой тоже. Потрудитесь представить свидетельство от вашего квартирохозяина, — ведь, надеюсь, вы
сами не домовладелец?..
Так вот, свидетельство о том, что вы в состоянии держать прислугу, а кроме того, все документы, удостоверяющие, что вы именно та личность, за которую себя выдаете, например, свидетельство из вашего участка и из университета и все
такое прочее. Ведь вы, надеюсь, прописаны? Или, может быть, того?.. Из нелегальных?
Инициатива, в виде нежности, ласки, всегда исходила от Любки (она
так и осталась Любкой, и Лихонин как-то совсем позабыл о том, что в паспорте
сам же прочитал ее настоящее имя — Ирина).
— То я! Это совсем другое дело. Он взял меня, вы
сами знаете, откуда. А она — барышня невинная и благородная. Это подлость с его стороны
так делать. И, поверьте мне, Соловьев, он ее непременно потом бросит. Ах, бедная девушка! Ну, ну, ну, читайте дальше.
Конца повести она долго не могла дослушать и все разражалась
такими искренними горячими слезами, что приходилось прерывать чтение, и последнюю главу они одолели только в четыре приема. И
сам чтец не раз прослезился при этом.
В уме Любки быстро мелькнули образы прежних ее подруг — Женьки и Тамары,
таких гордых, смелых и находчивых, — о, гораздо умнее, чем эти девицы, — и она почти неожиданно для
самой себя вдруг сказала резко...
И вот именно эти мечты, затаенные планы,
такие мгновенные, случайные и в сущности подлые, — из тех, в которых люди потом
самим себе не признаются, — вдруг исполнились.