— А что касается до меня, — заметил князь, — то я готов, как твой приятель и как человек любознательный, присутствовать
при этом опыте и участвовать в нем. Но я тебя еще утром предупреждал, что такие опыты бывали и всегда оканчивались позорной неудачей, по крайней мере те, о которых мы знаем лично, а те, о которых мы знаем только понаслышке, сомнительны в смысле достоверности. Но ты начал дело, Лихонин, — и делай. Мы тебе помощники.
Неточные совпадения
Наконец пятое лицо — местный околоточный надзиратель Кербеш.
Это атлетический человек; он лысоват, у него рыжая борода веером, ярко-синие сонные глаза и тонкий, слегка хриплый, приятный голос. Всем известно, что он раньше служил по сыскной части и был грозою жуликов благодаря своей страшной физической силе и жестокости
при допросах.
У него на совести несколько темных дел. Весь город знает, что два года тому назад он женился на богатой семидесятилетней старухе, а в прошлом году задушил ее; однако ему как-то удалось замять
это дело. Да и остальные четверо тоже видели кое-что в своей пестрой жизни. Но, подобно тому как старинные бретеры не чувствовали никаких угрызений совести
при воспоминании о своих жертвах, так и
эти люди глядят на темное и кровавое в своем прошлом, как на неизбежные маленькие неприятности профессий.
Бывали случаи дикой, необузданной ревности с пальбой из револьвера и отравлением; иногда, очень редко, расцветала на
этом навозе нежная, пламенная и чистая любовь; иногда женщины даже покидали
при помощи любимого человека заведение, но почти всегда возвращались обратно.
— Вы передергиваете, Рамзес, — возразил с неудовольствием Ярченко. — Вы мне напоминаете тех мещан, которые еще затемно собрались глазеть на смертную казнь, говорят: мы здесь ни
при чем, мы против смертной казни,
это все прокурор и палач.
Прокурор, который присутствовал
при последнем туалете преступника, видит, что тот надевает башмаки на босу ногу, и — болван! — напоминает: «А чулки-то?» А тот посмотрел на него и говорит так раздумчиво: «Стоит ли?» Понимаете:
эти две коротеньких реплики меня как камнем по черепу!
— Э! Чепуха! Хороший товарищ выпить на чужой счет. Разве вы сами не видите, что
это самый обычный тип завсегдатая
при публичном доме, и всего вероятнее, что он просто здешний кот, которому платят проценты за угощение, в которое он втравливает посетителей.
К женщинам он был совершенно равнодушен, хотя понимал их и умел ценить, и был в
этом отношении похож на хорошего повара, который
при тонком понимании дела страдает хроническим отсутствием аппетита.
— Дорогая Елена Викторовна, — горячо возразил Чаплинский, — я для вас готов все сделать. Говорю без ложного хвастовства, что отдам свою жизнь по вашему приказанию, разрушу свою карьеру и положение по вашему одному знаку… Но я не рискую вас везти в
эти дома. Русские нравы грубые, а то и просто бесчеловечные нравы. Я боюсь, что вас оскорбят резким, непристойным словом или случайный посетитель сделает
при вас какую-нибудь нелепую выходку…
Дома, в глухой деревне, где
этот напиток считался еще почти редкостью, лакомой роскошью зажиточных семейств, и заваривался лишь
при почетных гостях и по большим праздникам, — там над разливанием чая священнодействовал старший мужчина семьи.
Судомойкой, кухаркой, горничной, экономкой… но, во-первых, вряд ли она на
это способна, во-вторых, она уже была горничной и вкусила все прелести барских окриков
при всех и барских щипков за дверями, в коридоре.
И, значит, бедная Люба
при первой же несправедливости,
при первой неудаче легче и охотнее пойдет туда же, откуда я ее извлек, если еще не хуже, потому что
это для нее и не так страшно и привычно, а может быть, даже от господского обращения и в охотку покажется.
Не она сама, кроткая и уступчивая по натуре, а какое-то особенное свойство ее ума упрямо не хотело
при чтении пристегивать гласную к согласной или наоборот; в письме же у нее
это выходило.
И разве он не видал, что каждый раз перед визитом благоухающего и накрахмаленного Павла Эдуардовича, какого-то балбеса
при каком-то посольстве, с которым мама, в подражание модным петербургским прогулкам на Стрелку, ездила на Днепр глядеть на то, как закатывается солнце на другой стороне реки, в Черниговской губернии, — разве он не видел, как ходила мамина грудь и как рдели ее щеки под пудрой, разве он не улавливал в
эти моменты много нового и странного, разве он не слышал ее голос, совсем чужой голос, как бы актерский, нервно прерывающийся, беспощадно злой к семейным и прислуге и вдруг нежный, как бархат, как зеленый луг под солнцем, когда приходил Павел Эдуардович.
— Никто, никто!.. — страстно воскликнула Женька. — Помнишь ли, —
при тебе
это было: увез студент нашу Любку…
При удачном обороте жизни ты можешь вылечиться, ты можешь уйти из
этих «Ямков» на свободу.
— Вы правильно поступили, Тамара, — сказала, наконец, Эмма Эдуардовна. — Вы умно сделали, что не подошли, подобно
этим овцам, поцеловать у меня руку. Но все равно я вас до
этого не допустила бы. Я тут же
при всех хотела, когда вы подойдете ко мне, пожать вам руку и предложить вам место первой экономки, — вы понимаете? — моей главной помощницы — и на очень выгодных для вас условиях.
Ровинская, конечно, вспомнила и безумную эскападу [Выходку (от франц. Escapade)] того вечера и оригинальное, незабываемое лицо Тамары, но теперь, в дурном настроении,
при скучном прозаическом свете осеннего дня,
это приключение показалось ей ненужной бравадой, чем-то искусственным, придуманным и колюче-постыдным.
И если бы в ту минуту он в состоянии был правильнее видеть и рассуждать; если бы только мог сообразить все трудности своего положения, все отчаяние, все безобразие и всю нелепость его, понять
при этом, сколько затруднений, а может быть, и злодейств, еще остается ему преодолеть и совершить, чтобы вырваться отсюда и добраться домой, то очень может быть, что он бросил бы все и тотчас пошел бы сам на себя объявить, и не от страху даже за себя, а от одного только ужаса и отвращения к тому, что он сделал.
Неточные совпадения
На ветви сосны преклоненной, // Бывало, ранний ветерок // Над
этой урною смиренной // Качал таинственный венок. // Бывало, в поздние досуги // Сюда ходили две подруги, // И на могиле
при луне, // Обнявшись, плакали оне. // Но ныне… памятник унылый // Забыт. К нему привычный след // Заглох. Венка на ветви нет; // Один под ним, седой и хилый, // Пастух по-прежнему поет // И обувь бедную плетет.
Даже начальство изъяснилось, что
это был черт, а не человек: он отыскивал в колесах, дышлах, [Дышло — толстая оглобля, прикрепляемая к середине передней оси повозки
при парной упряжке.] лошадиных ушах и невесть в каких местах, куда бы никакому автору не пришло в мысль забраться и куда позволяется забираться только одним таможенным чиновникам.
Однако ж минуту спустя он тут же стал хитрить и попробовал было вывернуться, говоря, что, впрочем, в Англии очень усовершенствована механика, что видно по газетам, как один изобрел деревянные ноги таким образом, что
при одном прикосновении к незаметной пружинке уносили
эти ноги человека бог знает в какие места, так что после нигде и отыскать его нельзя было.
При ней как-то смущался недобрый человек и немел, а добрый, даже самый застенчивый, мог разговориться с нею, как никогда в жизни своей ни с кем, и — странный обман! — с первых минут разговора ему уже казалось, что где-то и когда-то он знал ее, что случилось
это во дни какого-то незапамятного младенчества, в каком-то родном доме, веселым вечером,
при радостных играх детской толпы, и надолго после того как-то становился ему скучным разумный возраст человека.
Это происшествие случилось именно тогда, когда Чичиков служил
при таможне.