Неточные совпадения
Живого места на мне
не было, вся в синяках
ходила.
Про Пашу
ходит слух, что она вовсе
не по нужде и
не соблазном или обманом попала в публичный дом, а поступила в него сама, добровольно, следуя своему ужасному ненасытному инстинкту.
Весь день
прошел весело и шумно, даже немного крикливо и чуть-чуть утомительно, но по-юношески целомудренно,
не пьяно и, что особенно редко случается, без малейшей тени взаимных обид или ревности, или невысказанных огорчений. Конечно, такому благодушному настроению помогало солнце, свежий речной ветерок, сладкие дыхания трав и воды, радостное ощущение крепости и ловкости собственного тела при купании и гребле и сдерживающее влияние умных, ласковых, чистых и красивых девушек из знакомых семейств.
— Господа стюденты, прошу
не скопляться. Невозможно!
Проходите, куда ишли.
И ведь я
не только уверен, но я твердо знаю, что для счастия этой самой Берточки, нет, даже
не для счастия, а предположим, что у Берточки сделается на пальчике заусеница, — так вот, чтобы эта заусеница
прошла, — вообразите на секунду возможность такого положения вещей!
Все мы
проходим мимо этих характерных мелочей равнодушно, как слепые, точно
не видя, что они валяются у нас под ногами.
— Господа, ей-богу, я лучше уйду. К чему я буду расстраивать ваш кружок? Оба мы были виноваты. Я уйду. О счете
не беспокойтесь, я уже все уплатил Симеону, когда
ходил за Пашей.
«Пю» —
не пью, а пю, — пояснил Ярченко. — «Пю за здоровье светила русской науки Гаврила Петровича Ярченко, которого случайно увидел,
проходя мимо по колидору. Желал бы чокнуться лично. Если
не помните, то вспомните Народный театр, Бедность
не порок и скромного артиста, игравшего Африкана».
Члены общества, точно сговорившись, умирают,
сходят с ума, проворовываются, стреляются или вешаются, освобождается вакансия за вакансией, повышения следуют за повышениями, вливаются новые элементы, и, смотришь, через два года нет на месте никого из прежних людей, все новое, если только учреждение
не распалось окончательно,
не расползлось вкось.
— Замечательно то, что нигде — ни в Париже, ни в Лондоне, — поверьте, это мне рассказывали люди, которые видели весь белый свет, — никогда нигде таких утонченных способов любви, как в этом городе, вы
не встретите. Это что-нибудь особенное, как говорят наши еврейчики. Такие выдумывают штуки, которые никакое воображение
не может себе представить. С ума можно
сойти!
— Вы знаете, мне все равно, что трефное, что кошерное. Я
не признаю никакой разницы. Но что я могу поделать с моим желудком! На этих станциях черт знает какой гадостью иногда накормят. Заплатишь каких-нибудь три-четыре рубля, а потом на докторов пролечишь сто рублей. Вот, может быть, ты, Сарочка, — обращался он к жене, — может быть,
сойдешь на станцию скушать что-нибудь? Или я тебе пришлю сюда?
Замечательно, что, сколько Горизонт после этого ни встречал женщин,-а
прошло их через его руки несколько сотен, — это чувство отвращения и мужского презрения к ним никогда
не покидало его.
Вечный шепот сзади тебя, когда ты
проходишь: «Вот она, та самая, знаменитая!» Анонимные письма, наглость закулисных завсегдатаев… да всего и
не перечислишь!
— Никогда
не отчаивайтесь. Иногда все складывается так плохо, хоть вешайся, а — глядь — завтра жизнь круто переменилась. Милая моя, сестра моя, я теперь мировая знаменитость. Но если бы ты знала, сквозь какие моря унижений и подлости мне пришлось
пройти! Будь же здорова, дорогая моя, и верь своей звезде.
— Напрасно вы брезгуете этим генералом, — сказала она. — Я знавала хуже эфиопов. У меня был один Гость настоящий болван. Он меня
не мог любить иначе… иначе… ну, скажем просто, он меня колол иголками в грудь… А в Вильно ко мне
ходил ксендз. Он одевал меня во все белое, заставлял пудриться, укладывал в постель. Зажигал около меня три свечки. И тогда, когда я казалась ему совсем мертвой, он кидался на меня.
— Ну, конечно, что: он взял и выгнал меня. Никто
не сказал ни слова. Женька закрыла глаза рунами и часто задышала, и видно было, как под кожей ее щек быстро
ходят напряженные мускулы скул.
И вдруг с необычайной остротой Лихонин почувствовал, — каждый человек неизбежно рано или поздно
проходит через эту полосу внутреннего чувства, — что вот уже зреют орехи, а тогда были розовые цветущие свечечки, и что будет еще много весен и много цветов, но той, что
прошла, никто и ничто
не в силах ему возвратить.
Ведь и ребенок, пока он раз пятьдесят
не хлопнется,
не научится
ходить.
Надо, однако, сказать, что интимная близость к этой даме, большой, черноглазой, белолицой, сладко пахнувшей южной женщине, действительно существовала, но существовала только в Колином воображении, в те печальные, трагические и робкие минуты одиноких половых наслаждений, через которые
проходят из всех мужчин если
не сто процентов, то во всяком случае девяносто девять.
И разве он
не видал, что каждый раз перед визитом благоухающего и накрахмаленного Павла Эдуардовича, какого-то балбеса при каком-то посольстве, с которым мама, в подражание модным петербургским прогулкам на Стрелку, ездила на Днепр глядеть на то, как закатывается солнце на другой стороне реки, в Черниговской губернии, — разве он
не видел, как
ходила мамина грудь и как рдели ее щеки под пудрой, разве он
не улавливал в эти моменты много нового и странного, разве он
не слышал ее голос, совсем чужой голос, как бы актерский, нервно прерывающийся, беспощадно злой к семейным и прислуге и вдруг нежный, как бархат, как зеленый луг под солнцем, когда приходил Павел Эдуардович.
Также
не напрасно
прошла для Гладышева и история его старшего брата, который только что вышел из военного училища в один из видных гренадерских полков и, находясь в отпуску до той поры, когда ему можно будет расправить крылья, жил в двух отдельных комнатах в своей семье.
— Нет. Зачем же занята? Только у нее сегодня весь день болела голова: она
проходила коридором, а в это время экономка быстро открыла дверь и нечаянно ударила ее в лоб, — ну и разболелась голова. Целый день она, бедняжка, лежит с компрессом. А что? или
не терпится? Подождите, минут через пять выйдет. Останетесь ею очень довольны.
Он мог бы уйти, сказать, что ему здесь ни одна
не нравится, сослаться на головную боль, что ли, но он знал, что Гладышев
не выпустит его, а главное — казалось невыносимо тяжелым встать с места и
пройти одному несколько шагов.
— Какая ты глупая! Ну зачем же все
ходят? Разве я тоже
не мужчина? Ведь, кажется, я в таком возрасте, когда у каждого мужчины созревает… ну, известная потребность… в женщине… Ведь
не заниматься же мне всякой гадостью!
— Нет, пожалуй, что и
не потребность, но как-то смутно хотелось женщины… Товарищи уговорили… Многие уже раньше меня
ходили сюда… Вот и я…
— А я всех, именно всех! Скажите мне, Сергей Иванович, по совести только скажите, если бы вы нашли на улице ребенка, которого кто-то обесчестил, надругался над ним… ну, скажем, выколол бы ему глаза, отрезал уши, — и вот вы бы узнали, что этот человек сейчас
проходит мимо вас и что только один бог, если только он есть, смотрит
не вас в эту минуту с небеси, — что бы вы сделали?
— Я огонь и воду
прошла и медные трубы… Ничто уже больше ко мне
не прилипнет.
— Признаться, я и сама еще
не знаю, — ответила Тамара. — Видите ли, ее отвезли в анатомический театр… Но пока составили протокол, пока дорога, да там еще
прошло время для приема, — вообще, я думаю, что ее
не успели еще вскрыть… Мне бы хотелось, если только это возможно, чтобы ее
не трогали. Сегодня — воскресенье, может быть, отложат до завтра, а покамест можно что-нибудь сделать для нее…
— Я их
не знаю… Один из них вышел из кабинета позднее вас всех. Он поцеловал мою руку и сказал, что если он когда-нибудь понадобится, то всегда к моим услугам, и дал мне свою карточку, но просил ее никому
не показывать из посторонних… А потом все это как-то
прошло и забылось. Я как-то никогда
не удосужилась справиться, кто был этот человек, а вчера искала карточку и
не могла найти…
И в самом деле, слова Тамары оказались пророческими:
прошло со дня похорон Жени
не больше двух недель, но за этот короткий срок разразилось столько событий над домом Эммы Эдуардовны, сколько их
не приходилось иногда и на целое пятилетие.
Через десять минут они вдвоем спустились с лестницы,
прошли нарочно по ломаным линиям несколько улиц и только в старом городе наняли извозчика на вокзал и уехали из города с безукоризненными паспортами помещика и помещицы дворян Ставницких. О них долго
не было ничего слышно, пока, спустя год, Сенька
не попался в Москве на крупной краже и
не выдал на допросе Тамару. Их обоих судили и приговорили к тюремному заключению.
Неточные совпадения
Ее сомнения смущают: // «Пойду ль вперед, пойду ль назад?.. // Его здесь нет. Меня
не знают… // Взгляну на дом, на этот сад». // И вот с холма Татьяна
сходит, // Едва дыша; кругом обводит // Недоуменья полный взор… // И входит на пустынный двор. // К ней, лая, кинулись собаки. // На крик испуганный ея // Ребят дворовая семья // Сбежалась шумно.
Не без драки // Мальчишки разогнали псов, // Взяв барышню под свой покров.
Привычка усладила горе, //
Не отразимое ничем; // Открытие большое вскоре // Ее утешило совсем: // Она меж делом и досугом // Открыла тайну, как супругом // Самодержавно управлять, // И всё тогда пошло на стать. // Она езжала по работам, // Солила на зиму грибы, // Вела расходы, брила лбы, //
Ходила в баню по субботам, // Служанок била осердясь — // Всё это мужа
не спросясь.
Служив отлично-благородно, // Долгами жил его отец, // Давал три бала ежегодно // И промотался наконец. // Судьба Евгения хранила: // Сперва Madame за ним
ходила, // Потом Monsieur ее сменил; // Ребенок был резов, но мил. // Monsieur l’Abbé, француз убогой, // Чтоб
не измучилось дитя, // Учил его всему шутя, //
Не докучал моралью строгой, // Слегка за шалости бранил // И в Летний сад гулять водил.
У нас теперь
не то в предмете: // Мы лучше поспешим на бал, // Куда стремглав в ямской карете // Уж мой Онегин поскакал. // Перед померкшими домами // Вдоль сонной улицы рядами // Двойные фонари карет // Веселый изливают свет // И радуги на снег наводят; // Усеян плошками кругом, // Блестит великолепный дом; // По цельным окнам тени
ходят, // Мелькают профили голов // И дам и модных чудаков.
Она его
не подымает // И,
не сводя с него очей, // От жадных уст
не отымает // Бесчувственной руки своей… // О чем теперь ее мечтанье? //
Проходит долгое молчанье, // И тихо наконец она: // «Довольно; встаньте. Я должна // Вам объясниться откровенно. // Онегин, помните ль тот час, // Когда в саду, в аллее нас // Судьба свела, и так смиренно // Урок ваш выслушала я? // Сегодня очередь моя.