Неточные совпадения
— Ах, и
не рассказывайте, — вздыхает Анна Марковна, отвесив свою нижнюю малиновую губу и затуманив свои блеклые глаза. — Мы нашу Берточку, — она в гимназии Флейшера, — мы нарочно держим ее в городе, в почтенном семействе. Вы
понимаете, все-таки неловко. И вдруг она из гимназии приносит такие слова и выражения, что я прямо аж вся покраснела.
— Да, но,
понимаешь, я
не живу с женой, она нездорова,
не может исполнять супружеских обязанностей.
Понимаете: сидит на стуле, надевает панталоны, никак
не попадет ногой, куда следует, и орет на весь дом: «Безобразие!
И вот, когда я глядел на эту милую сцену и подумал, что через полчаса этот самый постовой будет в участке бить ногами в лицо и в грудь человека, которого он до сих пор ни разу в жизни
не видал и преступление которого для него совсем неизвестно, то — вы
понимаете! мне стало невыразимо жутко и тоскливо.
Она
поняла, медленно, едва заметно, опустила ресницы в знак согласия, и когда опять их подняла, то Платонова, который, почти
не глядя, видел этот немой разговор, поразило то выражение злобы и угрозы в ее глазах, с каким она проводила спину уходившего Рамзеса.
— Я, как анархист, отчасти
понимаю тебя, — сказал задумчиво Лихонин. Он как будто бы слушал и
не слушал репортера. Какая-то мысль тяжело, в первый раз, рождалась у него в уме. — Но одного
не постигаю. Если уж так тебе осмердело человечество, то как ты терпишь, да еще так долго, вот это все, — Лихонин обвел стол круглым движением руки, — самое подлое, что могло придумать человечество?
— Да накажи меня бог! А впрочем, позвольте, молодой человек! Вы сами
понимаете. Я был холостой, и, конечно,
понимаете, всякий человек грешен… Теперь уж, конечно,
не то. Записался в инвалиды. Но от прежних дней у меня осталась замечательная коллекция. Подождите, я вам сейчас покажу ее. Только, пожалуйста, смотрите осторожнее.
И
понимаете,
не за деньги.
— Мадам! Я
не мог удержаться… Такой чудный, такой роскошный и шикарный ребенок! Настоящий купидон!
Поймите, мадам, я сам отец, у меня у самого дети… Я
не мог удержаться от восторга!..
— Мадам Барсукова! Я вам могу предложить что-нибудь особенного! Три женщины: одна большая, брюнетка, очень скромная, другая маленькая, блондинка, но которая, вы
понимаете, готова на все, третья — загадочная женщина, которая только улыбается и ничего
не говорит, но много обещает и — красавица!
— Вот я вам и предлагаю, господин Горизонт, —
не найдется ли у вас невинных девушек? Теперь на них громадный спрос. Я с вами играю в открытую. За деньгами мы
не постоим. Теперь это в моде. Заметьте, Горизонт, вам возвратят ваших клиенток совершенно в том же виде, в каком они были. Это, вы
понимаете, — маленький разврат, в котором я никак
не могу разобраться…
— Именно! Я вас очень люблю, Рязанов, за то, что вы умница. Вы всегда схватите мысль на лету, хотя должна сказать, что это
не особенно высокое свойство ума. И в самом деле, сходятся два человека, вчерашние друзья, собеседники, застольники, и сегодня один из них должен погибнуть.
Понимаете, уйти из жизни навсегда. Но у них нет ни злобы, ни страха. Вот настоящее прекрасное зрелище, которое я только могу себе представить!
— Слушай же, Нижерадзе, я тебя, наконец, серьезно прошу.
Пойми же, черт тебя побери, что я
не один, а с женщиной. Свинья!
— Эх, князь! У тебя всегда сальности на уме. Ты же
понимаешь, что я
не о женщине говорю, а о человеке,
не о мясе, а о душе.
— Подожди, Любочка! Подожди, этого
не надо.
Понимаешь, совсем, никогда
не надо. То, что вчера было, ну, это случайность. Скажем, моя слабость. Даже более: может быть, мгновенная подлость. Но, ей-богу, поверь мне, я вовсе
не хотел сделать из тебя любовницу. Я хотел видеть тебя другом, сестрой, товарищем… Нет, нет ничего: все сладится, стерпится.
Не надо только падать духом. А покамест, дорогая моя, подойди и посмотри немножко в окно: я только приведу себя в порядок.
Понимаешь, я очень давно…
не знал близко женщины…
Словом, вы
понимаете, в чем заключается все это дело, и
не будете расточать лишних шуток.
— О!
Не беспокойтесь говорить: я все прекрасно
понимаю. Вероятно, молодой человек хочет взять эта девушка, эта Любка, совсем к себе на задержание или чтобы ее, — как это называется по-русску, — чтобы ее спасай? Да, да, да, это бывает. Я двадцать два года живу в публичный дом и всегда в самый лучший, приличный публичный дом, и я знаю, что это случается с очень глупыми молодыми людьми. Но только уверяю вас, что из этого ничего
не выйдет.
— Дорогая Люба, мы с тобой
не подходим друг к другу,
пойми это. Смотри: вот тебе сто рублей, поезжай домой. Родные тебя примут, как свою. Поживи, осмотрись. Я приеду за тобой через полгода, ты отдохнешь, и, конечно, все грязное, скверное, что привито тебе городом, отойдет, отомрет. И ты начнешь новую жизнь самостоятельно, без всякой поддержки, одинокая и гордая!
Благоговея всегда перед твердостью слов и решений Симановского, Лихонин, однако, догадывался и чутьем
понимал истинное его отношение к Любке, и в своем желании освободиться, стряхнуть с себя случайный и непосильный Груз, он ловил себя на гаденькой мысли: «Она нравится Симановскому, а ей разве
не все равно: он, или я, или третий? Объяснюсь-ка я с ним начистоту и уступлю ему Любку по-товарищески. Но ведь
не пойдет дура. Визг подымет».
— А скажи, душенька, — спросила она еле слышно, так, что кадет с трудом разбирал ее слова, — скажи еще одно: а то, что ты платил деньги, эти поганые два рубля, —
понимаешь? — платил за любовь, за то, чтобы я тебя ласкала, целовала, отдавала бы тебе свое тело, — за это платить тебе
не стыдно было? никогда?
И каждый
понимает… каждый человек… каждый такой зараженный
понимает, что, если он ест, пьет, целуется, просто даже дышит, — он
не может быть уверенным, что
не заразит сейчас кого-нибудь из окружающих, самых близких сестру, жену, сына…
— Слушай, Коля, это твое счастье, что ты попал на честную женщину, другая бы
не пощадила тебя. Слышишь ли ты это? Мы, которых вы лишаете невинности и потом выгоняете из дома, а потом платите нам два рубля за визит, мы всегда —
понимаешь ли ты? — она вдруг подняла голову, — мы всегда ненавидим вас и никогда
не жалеем!
— Будет, Женя, перестань, милая! — тоном искреннего страдания возразил Коля. — Я все, все
понял,
не нужно теперь…
Не добивай же меня!..
Он небрежно ловил арбузы, так же небрежно их перебрасывал и, к своему удивлению, вдруг почувствовал, что именно теперь-то он весь со своими мускулами, зрением и дыханием вошел в настоящий пульс работы, и
понял, что самым главным было вовсе
не думать о том, что арбуз представляет собой какую-то стоимость, и тогда все идет хорошо.
— Вот я именно и
не знаю, как начать-то, — сказала Женька нерешительно. — Вот что, Сергей Иванович, больная я…
Понимаете? — нехорошо больна… Самою гадкою болезнью… Вы знаете, — какой?
Но ведь все девушки, с которыми я встречалась и с которыми вот теперь живу, —
поймите, Платонов,
поймите меня! — ведь они ничего
не сознают!..
Но вчера случилось что-то, чего и я
не могу
понять.
— Вы правильно поступили, Тамара, — сказала, наконец, Эмма Эдуардовна. — Вы умно сделали, что
не подошли, подобно этим овцам, поцеловать у меня руку. Но все равно я вас до этого
не допустила бы. Я тут же при всех хотела, когда вы подойдете ко мне, пожать вам руку и предложить вам место первой экономки, — вы
понимаете? — моей главной помощницы — и на очень выгодных для вас условиях.
Вчера утром вышли какие-то нелады с дирекцией, а вечером публика приняла ее
не так восторженно, как бы ей хотелось, или, может быть, это ей просто показалось, а сегодня в газетах дурак рецензент, который столько же
понимал в искусстве, сколько корова в астрономии, расхвалил в большой заметке ее соперницу Титанову.
Я бы
не постеснялась прибегнуть к вашему доброму сердцу, но это… вы
поймете меня… это нечто вроде обета, который дает человек самому себе и памяти друга.
Неточные совпадения
Янтарь на трубках Цареграда, // Фарфор и бронза на столе, // И, чувств изнеженных отрада, // Духи в граненом хрустале; // Гребенки, пилочки стальные, // Прямые ножницы, кривые, // И щетки тридцати родов // И для ногтей, и для зубов. // Руссо (замечу мимоходом) //
Не мог
понять, как важный Грим // Смел чистить ногти перед ним, // Красноречивым сумасбродом. // Защитник вольности и прав // В сем случае совсем неправ.
Его нежданным появленьем, // Мгновенной нежностью очей // И странным с Ольгой поведеньем // До глубины души своей // Она проникнута;
не может // Никак
понять его; тревожит // Ее ревнивая тоска, // Как будто хладная рука // Ей сердце жмет, как будто бездна // Под ней чернеет и шумит… // «Погибну, — Таня говорит, — // Но гибель от него любезна. // Я
не ропщу: зачем роптать? //
Не может он мне счастья дать».
«Куда? Уж эти мне поэты!» // — Прощай, Онегин, мне пора. // «Я
не держу тебя; но где ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «Вот это чудно. // Помилуй! и тебе
не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «
Не могу
понять. // Отселе вижу, что такое: // Во-первых (слушай, прав ли я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»
Ее тревожит сновиденье. //
Не зная, как его
понять, // Мечтанья страшного значенье // Татьяна хочет отыскать. // Татьяна в оглавленье кратком // Находит азбучным порядком // Слова: бор, буря, ведьма, ель, // Еж, мрак, мосток, медведь, метель // И прочая. Ее сомнений // Мартын Задека
не решит; // Но сон зловещий ей сулит // Печальных много приключений. // Дней несколько она потом // Всё беспокоилась о том.
Мечтам и годам нет возврата; //
Не обновлю души моей… // Я вас люблю любовью брата // И, может быть, еще нежней. // Послушайте ж меня без гнева: // Сменит
не раз младая дева // Мечтами легкие мечты; // Так деревцо свои листы // Меняет с каждою весною. // Так, видно, небом суждено. // Полюбите вы снова: но… // Учитесь властвовать собою: //
Не всякий вас, как я,
поймет; // К беде неопытность ведет».