Неточные совпадения
— Вот у меня сын гимназист — Павел. Приходит, подлец,
и заявляет: «Папа, меня ученики ругают,
что ты полицейский,
и что служишь на Ямской,
и что берешь взятки с публичных домов». Ну, скажите, ради бога, мадам Шойбес, это
же не нахальство?
— Я ему говорю: «Иди, негодяй,
и заяви директору, чтобы этого больше не было, иначе папа на вас на всех донесет начальнику края».
Что же вы думаете? Приходит
и поверит: «Я тебе больше не сын, — ищи себе другого сына». Аргумент! Ну,
и всыпал
же я ему по первое число! Ого-го! Теперь со мной разговаривать не хочет. Ну, я ему еще покажу!
— Плетут много про монахинь-то мирские…
Что же, если
и бывал грех…
Девицы с некоторой гордостью рассказывали гостям о тапере,
что он был в консерватории
и шел все время первым учеником, но так как он еврей
и к тому
же заболел глазами, то ему не удалось окончить курса.
Все они относились к нему очень бережно
и внимательно, с какой-то участливой, немножко приторной жалостливостью,
что весьма вяжется с внутренними закулисными нравами домов терпимости, где под внешней грубостью
и щегольством похабными словами живет такая
же слащавая, истеричная сентиментальность, как
и в женских пансионах
и, говорят, в каторжных тюрьмах.
Был случай,
что Симеон впустил в залу какого-то пожилого человека, одетого по-мещански. Ничего не было в нем особенного: строгое, худое лицо с выдающимися, как желваки, костистыми, злобными скулами, низкий лоб, борода клином, густые брови, один глаз заметно выше другого. Войдя, он поднес ко лбу сложенные для креста пальцы, но, пошарив глазами по углам
и не найдя образа, нисколько не смутился, опустил руку, плюнул
и тотчас
же с деловым видом подошел к самой толстой во всем заведении девице — Катьке.
Он знал,
что Сонька была продана одному из скупщиков живого товара ее
же матерью, знал много унизительных, безобразных подробностей о том, как ее перепродавали из рук в руки,
и его набожная, брезгливая, истинно еврейская душа корчилась
и содрогалась при этих мыслях, но тем не менее любовь была выше всего.
— Да, но должны
же существовать какие-нибудь клапаны для общественных страстей? — важно заметил Борис Собашников, высокий, немного надменный
и манерный молодой человек, которому короткий китель, едва прикрывавший толстый зад, модные, кавалерийского фасона брюки, пенсне на широкой черной ленте
и фуражка прусского образца придавали фатоватый вид. — Неужели порядочнее пользоваться ласками своей горничной или вести за углом интригу с чужой женой?
Что я могу поделать, если мне необходима женщина!
Симеон не любил, когда приходили большими компаниями, — это всегда пахло скандалом в недалеком будущем; студентов
же он вообще презирал за их мало понятный ему язык, за склонность к легкомысленным шуткам, за безбожие
и, главное — за то,
что они постоянно бунтуют против начальства
и порядка.
— Очень, очень рад, — приветливо ответил Платонов
и вдруг поглядел на Лихонина со светлой, почти детской улыбкой, которая скрасила его некрасивое, скуластое лицо. — Вы мне тоже сразу понравились.
И когда я увидел вас еще там, у Дорошенки, я сейчас
же подумал,
что вы вовсе не такой шершавый, каким кажетесь.
Замечательно,
что этот
же писатель, обаятельный своей честностью
и правдивостью, приглядывался не однажды
и к мужику.
Начну писать
и сейчас
же заплутаюсь в разных «
что», «который», «был».
И тогда
же он подумал (
и впоследствии часто вспоминал об этом),
что никогда он не видел Женю такой блестяще-красивой, как в эту ночь.
— Ах ты, боже мой! —
И Лихонин досадливо
и нервно почесал себе висок. — Борис
же все время вел себя в высокой степени пошло, грубо
и глупо.
Что это за такая корпоративная честь, подумаешь? Коллективный уход из редакций, из политических собраний, из публичных домов. Мы не офицеры, чтобы прикрывать глупость каждого товарища.
— Нет, брат, ошибся! — сказал Лихонин
и прищелкнул языком. —
И не то,
что я по убеждению или из принципа… Нет! Я, как анархист, исповедываю,
что чем хуже, тем лучше… Но, к счастию, я игрок
и весь свой темперамент трачу на игру, поэтому во мне простая брезгливость говорит гораздо сильнее,
чем это самое неземное чувство. Но удивительно, как совпали наши мысли. Я только
что хотел тебя спросить о том
же.
— Будет шутить! — недоверчиво возразил Лихонин.
Что же тебя заставляет здесь дневать
и ночевать? Будь ты писатель-дело другого рода. Легко найти объяснение: ну, собираешь типы,
что ли… наблюдаешь жизнь… Вроде того профессора-немца, который три года прожил с обезьянами, чтобы изучить их язык
и нравы. Но ведь ты сам сказал,
что писательством не балуешься?
— Зачем
же, черт побери, ты здесь толчешься? Я чудесно
же вижу,
что многое тебе самому противно,
и тяжело,
и больно. Например, эта дурацкая ссора с Борисом или этот лакей, бьющий женщину, да
и вообще постоянное созерцание всяческой грязи, похоти, зверства, пошлости, пьянства. Ну, да раз ты говоришь, — я тебе верю,
что блуду ты не предаешься. Но тогда мне еще непонятнее твой modus vivendi [Образ жизни (лат.)], выражаясь штилем передовых статей.
А ведь ты сам знаешь,
что дети — это самые первые, самые милые вралишки
и в то
же время самый искренний на свете народ.
Но зато какая страшная, голая, ничем не убранная, откровенная правда в этом деловом торге о цене ночи, в этих десяти мужчинах в — вечер, в этих печатных правилах, изданных отцами города, об употреблении раствора борной кислоты
и о содержании себя в чистоте, в еженедельных докторских осмотрах, в скверных болезнях, на которые смотрят так
же легко
и шутливо, так
же просто
и без страдания, как на насморк, в глубоком отвращении этих женщин к мужчинам,таком глубоком,
что все они, без исключения, возмещают его лесбийским образом
и даже ничуть этого не скрывают.
—
И прекрасно!
И волшебно! — суетился обрадованный Лихонин. — Иди
и сейчас
же заяви хозяйке,
что ты уходишь отсюда навсегда.
И вещи забери самые необходимые. Теперь не то,
что раньше, теперь девушка, когда хочет, может уйти из публичного дома.
До сих пор еще, спустя десять лет, вспоминают бывшие обитатели Ямков тот обильный несчастными, грязными, кровавыми событиями год, который начался рядом пустяковых маленьких скандалов, а кончился тем,
что администрация в один прекрасный день взяла
и разорила дотла старинное, насиженное, ею
же созданное гнездо узаконенной проституции, разметав его остатки по больницам, тюрьмам
и улицам большого города.
— Отчего
же? Может быть… — сказал раздумчиво помещик. — Да
что: может быть, в самом деле, нас свел благоприятный случай! Я ведь как раз еду в К. насчет продажи одной лесной дачи. Так, пожалуй, вы того, наведайтесь ко мне. Я всегда останавливаюсь в Гранд-отеле. Может быть,
и сладим что-нибудь.
Он
же, осмотрев их всех — эту странную смесь румынок, евреек, полек
и русских —
и удостоверясь,
что все в порядке, распоряжался насчет бутербродов
и величественно удалялся.
— Ах, Захар! Опять «не полагается»! — весело воскликнул Горизонт
и потрепал гиганта по плечу. —
Что такое «не полагается»? Каждый раз вы мне тычете этим самым своим «не полагается». Мне всего только на три дня. Только заключу арендный договор с графом Ипатьевым
и сейчас
же уеду. Бог с вами! Живите себе хоть один во всех номерах. Но вы только поглядите, Захар, какую я вам привез игрушку из Одессы! Вы таки будете довольны!
— Кажется, мадам Барсукова, мы с вами не в первый раз имеем дело. Обманывать я вас не буду
и сейчас
же ее привезу сюда. Только прошу вас не забыть,
что вы моя тетка,
и в этом направлении, пожалуйста, работайте. Я не пробуду здесь, в городе, более
чем три дня.
Затем тотчас
же, точно привидение из люка, появился ее сердечный друг, молодой полячок, с высоко закрученными усами, хозяин кафешантана. Выпили вина, поговорили о ярмарке, о выставке, немножко пожаловались на плохие дела. Затем Горизонт телефонировал к себе в гостиницу, вызвал жену. Познакомил ее с теткой
и с двоюродным братом тетки
и сказал,
что таинственные политические дела вызывают его из города. Нежно обнял Сару, прослезился
и уехал.
— Вот
и все. А прибавьте к этому самое ужасное, то,
что каждый раз, почувствовав настоящее вдохновение, я тут
же мучительно ощущаю сознание,
что я притворяюсь
и кривляюсь перед людьми… А боязнь успеха соперницы? А вечный страх потерять голос, сорвать его или простудиться? Вечная мучительная возня с горловыми связками? Нет, право, тяжело нести на своих плечах известность.
Их провели в кабинет с малиновыми обоями, а на обоях повторялся, в стиле «ампир», золотой рисунок в виде мелких лавровых венков.
И сразу Ровинская узнала своей зоркой артистической памятью,
что совершенно такие
же обои были
и в том кабинете, где они все четверо только
что сидели.
Вы упустили из виду то,
что на самом лучшем месте я, даже отказывая себе во всем, не сумею отложить в месяц более пятнадцати-двадцати рублей, а здесь, при благоразумной экономии, я выгадываю до ста рублей
и сейчас
же отношу их в сберегательную кассу на книжку.
Но это было то
же самое,
что смешать соду
и кислоту.
— Сейчас
же убирайся отсюда, старая дура! Ветошка! Половая тряпка!.. Ваши приюты Магдалины-это хуже,
чем тюрьма. Ваши секретари пользуются нами, как собаки падалью. Ваши отцы, мужья
и братья приходят к нам,
и мы заражаем их всякими болезнями… Нарочно!.. А они в свою очередь заражают вас. Ваши надзирательницы живут с кучерами, дворниками
и городовыми, а нас сажают в карцер за то,
что мы рассмеемся или пошутим между собою.
И вот, если вы приехали сюда, как в театр, то вы должны выслушать правду прямо в лицо.
— Отчего
же, Женечка! Я пойду
и дальше. Из нас едва-едва одна на тысячу делала себе аборт. А вы все по нескольку раз.
Что? Или это неправда?
И те из вас, которые это делали, делали не ради отчаяния или жестоко» бедности, а вы просто боитесь испортить себе фигуру
и красоту — этот ваш единственный капитал. Или вы искали лишь скотской похоти, а беременность
и кормление мешали вам ей предаваться!
А то есть еще
и такие,
что придет к этой самой Сонечке Мармеладовой, наговорит ей турусы на колесах, распишет всякие ужасы, залезет к ней в душу, пока не доведет до слез,
и сейчас
же сам расплачется
и начнет утешать, обнимать, по голове погладит, поцелует сначала в щеку, потом в губы, ну,
и известно
что!
Он обнял Любку за стан
и поглядел на нее ласковыми, почти влюбленными глазами, хотя сам подумал сейчас
же,
что смотрит на нее, как отец или брат.
Любке почему-то показалось,
что Лихонин на нее рассердился или заранее ревнует ее к воображаемому сопернику. Уж слишком он громко
и возбужденно декламировал. Она совсем проснулась, повернула к Лихонину свое лицо, с широко раскрытыми, недоумевающими
и в то
же время покорными глазами,
и слегка прикоснулась пальцами к его правой руке, лежавшей на ее талии.
— Не сердитесь, мой миленький. Я никогда не сменю вас на другого. Вот вам, ей-богу, честное слово! Честное слово,
что никогда! Разве я не чувствую,
что вы меня хочете обеспечить? Вы думаете, разве я не понимаю? Вы
же такой симпатичный, хорошенький, молоденький! Вот если бы вы были старик
и некрасивый…
Первую жидкость надо сейчас
же слить в полоскательную чашку, — от этого чай становится чище
и ароматнее, да
и, кстати, известно,
что китайцы — язычники
и приготовляют свою траву очень грязно.
— Да-а, — протянула она, как ребенок, который упрямится мириться, — я
же вижу,
что я вам не нравлюсь. Так
что ж, — вы мне лучше прямо скажите
и дайте немного на извозчика,
и еще там, сколько захотите… Деньги за ночь все равно заплачены,
и мне только доехать… туда.
А
что он опять придет ко мне в постель
и придет сегодня
же вечером — это как бог свят».
И о
чем бы он ни говорил, он всегда сводил монолог на самую прекрасную, самую плодородную, самую передовую, самую рыцарскую
и в то
же время самую обиженную страну — Грузию.
—
И дело. Ты затеял нечто большое
и прекрасное, Лихонин. Князь мне ночью говорил. Ну,
что же, на то
и молодость, чтобы делать святые глупости. Дай мне бутылку, Александра, я сам открою, а то ты надорвешься
и у тебя жила лопнет. За новую жизнь, Любочка, виноват… Любовь… Любовь…
Лихонин ярко вспомнил,
что ту
же самую фразу он по-актерски сказал сегодня на рассвете,
и даже зажмурился от стыда.
— Какие тут шутки, Любочка! Я был бы самым низким человеком, если бы позволял себе такие шутки. Повторяю,
что я тебе более
чем друг, я тебе брат, товарищ.
И не будем об этом больше говорить. А то,
что случилось сегодня поутру, это уж, будь покойна, не повторится.
И сегодня
же я найму тебе отдельную комнату.
Лихонина в «Воробьях» уважали за солидность, добрый нрав
и денежную аккуратность. Поэтому ему сейчас
же отвели маленький отдельный кабинетик — честь, которой могли похвастаться очень немногие студенты. В той комнате целый день горел газ, потому
что свет проникал только из узенького низа обрезанного потолком окна, из которого можно было видеть только сапоги, ботинки, зонтики
и тросточки людей, проходивших по тротуару.
«Почему
же ерунда?» — «Потому
что чепуха, вздор», — отвечают они, пожимая плечами,
и точно камнем по голове ухлопывают человека.
—
Что же,
и это дело, — согласился Лихонин
и задумчиво погладил бороду. — А я, признаться, вот
что хотел. Я хотел открыть для нее… открыть небольшую кухмистерскую или столовую, сначала, конечно, самую малюсенькую, но в которой готовилось бы все очень дешево, чисто
и вкусно. Ведь многим студентам решительно все равно, где обедать
и что есть. В студенческой почти никогда не хватает мест. Так вот, может быть, нам удастся как-нибудь затащить всех знакомых
и приятелей.
— Это верно, — согласился князь, — но
и непрактично: начнем столоваться в кредит. А ты знаешь, какие мы аккуратные плательщики. В таком деле нужно человека практичного, жоха, а если бабу, то со щучьими зубами,
и то непременно за ее спиной должен торчать мужчина. В самом деле, ведь не Лихонину
же стоять за выручкой
и глядеть,
что вдруг кто-нибудь наест, напьет
и ускользнет.
И, значит, бедная Люба при первой
же несправедливости, при первой неудаче легче
и охотнее пойдет туда
же, откуда я ее извлек, если еще не хуже, потому
что это для нее
и не так страшно
и привычно, а может быть, даже от господского обращения
и в охотку покажется.
—
Что же, — сказал Симановский, — дело новое, незатасканное,
и как знать,
чего не знаешь, — может быть, вы, Лихонин, сделаетесь настоящим духовным отцом хорошего человека. Я тоже предлагаю свои услуги.
— Я, дети мои, ничего не знаю, а
что и знаю, то — очень плохо. Но я ей буду читать замечательное произведение великого грузинского поэта Руставели
и переводить строчка за строчкой. Признаюсь вам,
что я никакой педагог: я пробовал быть репетитором, но меня вежливо выгоняли после второго
же урока. Однако никто лучше меня не сумеет научить играть на гитаре, мандолине
и зурне.