Неточные совпадения
— Пфуй! Что это
за безобразие? — кричит она начальственно. — Сколько раз вам повторять, что нельзя выскакивать на улицу днем и еще — пфуй! ч — в одном белье. Не понимаю, как это у вас нет никакой совести. Порядочные девушки, которые сами
себя уважают, не должны вести
себя так публично. Кажутся, слава богу, вы не в солдатском заведении, а в порядочном доме. Не на Малой Ямской.
И неожиданно, обняв
за плечи и грудь Маню, она притянула ее к
себе, повалила на кровать и стала долго и сильно целовать ее волосы, глаза, губы.
Но ни у кого нет аппетита благодаря сидячей жизни и неправильному сну, а также потому, что большинство девиц, как институтки в праздник, уже успели днем послать в лавочку
за халвой, орехами. рахат-лукумом, солеными огурцами и тянучками и этим испортили
себе аппетит.
Студенты, смеясь и толкаясь, обступили Ярченко, схватили его под руки, обхватили
за талию. Всех их одинаково тянуло к женщинам, но ни у кого, кроме Лихонина, не хватало смелости взять на
себя почин. Но теперь все это сложное, неприятное и лицемерное дело счастливо свелось к простой, легкой шутке над старшим товарищем. Ярченко и упирался, и сердился, и смеялся, стараясь вырваться. Но в это время к возившимся студентам подошел рослый черноусый городовой, который уже давно глядел на них зорко и неприязненно.
Они расселись по двое и по трое на извозчиков, которые уже давно, зубоскаля и переругиваясь, вереницей следовали
за ними, и поехали. Лихонин для верности сам сел рядом с приват-доцентом, обняв его
за талию, а на колени к
себе и соседу посадил маленького Толпыгина, розового миловидного мальчика, у которого, несмотря на его двадцать три года, еще белел на щеках детский — мягкий и светлый — пух.
Кончилось тем, что через полчаса Лихонин и Ярченко ни
за что не хотели расстаться с репортером и потащили его с
собой в Яму. Впрочем, он и не сопротивлялся.
— А так, что я подготовлял дочку Анны Марковны, хозяйки этого гостеприимного дома, в гимназию. Ну и выговорил
себе условие, чтобы часть месячной платы вычитали мне
за обеды.
И сама при ней не смеет даже разговаривать, боится
за свой лексикон бандерши и бывшей проститутки, глядит ей в глаза, держит
себя рабски, как старая прислуга, как глупая, преданная нянька, как старый, верный, опаршивевший пудель.
— Ах ты, боже мой! — И Лихонин досадливо и нервно почесал
себе висок. — Борис же все время вел
себя в высокой степени пошло, грубо и глупо. Что это
за такая корпоративная честь, подумаешь? Коллективный уход из редакций, из политических собраний, из публичных домов. Мы не офицеры, чтобы прикрывать глупость каждого товарища.
Держась рукой
за воображаемую цепочку и в то же время оскаливаясь, приседая, как мартышка, часто моргая веками и почесывая
себе то зад, то волосы на голове, он пел гнусавым, однотонным и печальным голосом, коверкая слова...
Но если к тому же еще вы воспламените ее воображение, влюбите ее в
себя, то она
за вами пойдет всюду, куда хотите: на погром, на баррикаду, на воровство, на убийство.
— Актер схватил
себя за волосы.
Так именно я и многие другие теоретизируем, сидя в своих комнатах
за чаем с булкой и с вареной колбасой, причем ценность каждой отдельной человеческой жизни — это так
себе, бесконечно малое число в математической формуле.
На каждом перекрестке открывались ежедневно «фиалочные заведения» — маленькие дощатые балаганчики, в каждом из которых под видом продажи кваса торговали
собою, тут же рядом
за перегородкой из шелевок, по две, по три старых девки, и многим матерям и отцам тяжело и памятно это лето по унизительным болезням их сыновей, гимназистов и кадетов.
Людей убивали ни
за что ни про что, так
себе.
— И вот я взял
себе за Сарочкой небольшое приданое. Что значит небольшое приданое?! Такие деньги, на которые Ротшильд и поглядеть не захочет, в моих руках уже целый капитал. Но надо сказать, что и у меня есть кое-какие сбережения. Знакомые фирмы дадут мне кредит. Если господь даст, мы таки
себе будем кушать кусок хлеба с маслицем и по субботам вкусную рыбу-фиш.
После приезда, на другой день, он отправился к фотографу Мезеру, захватив с
собою соломенную девушку Бэлу, и снялся с ней в разных позах, причем
за каждый негатив получил по три рубля, а женщине дал по рублю. Снимков было двадцать. После этого он поехал к Барсуковой.
— Именно! Я вас очень люблю, Рязанов,
за то, что вы умница. Вы всегда схватите мысль на лету, хотя должна сказать, что это не особенно высокое свойство ума. И в самом деле, сходятся два человека, вчерашние друзья, собеседники, застольники, и сегодня один из них должен погибнуть. Понимаете, уйти из жизни навсегда. Но у них нет ни злобы, ни страха. Вот настоящее прекрасное зрелище, которое я только могу
себе представить!
— Сейчас же убирайся отсюда, старая дура! Ветошка! Половая тряпка!.. Ваши приюты Магдалины-это хуже, чем тюрьма. Ваши секретари пользуются нами, как собаки падалью. Ваши отцы, мужья и братья приходят к нам, и мы заражаем их всякими болезнями… Нарочно!.. А они в свою очередь заражают вас. Ваши надзирательницы живут с кучерами, дворниками и городовыми, а нас сажают в карцер
за то, что мы рассмеемся или пошутим между
собою. И вот, если вы приехали сюда, как в театр, то вы должны выслушать правду прямо в лицо.
Просто позвал меня к
себе на квартиру, а жена его в это время пошла на базар
за поросенком, — было рождество.
Он проснулся далеко
за полдень, часа в два или в три, и сначала долго не мог прийти в
себя, чавкал ртом и озирался по комнате мутными отяжелевшими глазами.
Умывание, прелесть золотого и синего южного неба и наивное, отчасти покорное, отчасти недовольное лицо Любки и сознание того, что он все-таки мужчина и что ему, а не ей надо отвечать
за кашу, которую он заварил, — все это вместе взбудоражило его нервы и заставило взять
себя в руки. Он отворил дверь и рявкнул во тьму вонючего коридора...
Но Лихонин вдруг почувствовал колючую стыдливую неловкость и что-то враждебное против этой, вчера ему незнакомой женщины, теперь — его случайной любовницы. «Начались прелести семейного очага», — подумал он невольно, однако поднялся со стула, подошел к Любке и, взяв ее
за руку, притянул к
себе и погладил по голове.
До ресторана «Воробьи» было недалеко, шагов двести. По дороге Любка незаметно взяла Лихонина
за рукав и потянула к
себе. Таким образом они опоздали на несколько шагов от шедших впереди Соловьева и Нижерадзе.
На следующий день (вчера было нельзя из-за праздника и позднего времени), проснувшись очень рано и вспомнив о том, что ему нужно ехать хлопотать о Любкином паспорте, он почувствовал
себя так же скверно, как в былое время, когда еще гимназистом шел на экзамен, зная, что наверное провалится.
Сердясь на самого
себя за эту преждевременную репетицию, он иногда останавливал
себя...
— Да и прислугой тоже. Потрудитесь представить свидетельство от вашего квартирохозяина, — ведь, надеюсь, вы сами не домовладелец?.. Так вот, свидетельство о том, что вы в состоянии держать прислугу, а кроме того, все документы, удостоверяющие, что вы именно та личность,
за которую
себя выдаете, например, свидетельство из вашего участка и из университета и все такое прочее. Ведь вы, надеюсь, прописаны? Или, может быть, того?.. Из нелегальных?
А теперь, — Женька вдруг быстро выпрямилась, крепко схватила Колю
за голые плечи, повернула его лицом к
себе, так что он был почти ослеплен сверканием ее печальных, мрачных, необыкновенных глаз, — а теперь, Коля, я тебе скажу, что я уже больше месяца больна этой гадостью.
Теперь он был вторым номером. Наклоняясь ритмически вниз, он, не глядя, принимал в обе руки холодный, упругий, тяжелый арбуз, раскачивал его вправо и, тоже почти не глядя или глядя только краем глаза, швырял его вниз и сейчас же опять нагибался
за следующим арбузом. И ухо его улавливало в это время, как чмок-чмок… чмок-чмок… шлепались в руках пойманные арбузы, и тотчас же нагибался вниз и опять бросал, с шумом выдыхая из
себя воздух — гхе… гхе…
— Нет, ангел мой! Тридцать два ровно стукнуло неделю тому назад. Я, пожалуй что, старше всех вас здесь у Анны Марковны. Но только ничему я не удивлялась, ничего не принимала близко к сердцу. Как видишь, не пью никогда… Занимаюсь очень бережно уходом
за своим телом, а главное — самое главное — не позволяю
себе никогда увлекаться мужчинами… — Ну, а Сенька твой?..
— Ну, иди, Тамара, иди! — ласково сказала Женька, вставая. — Я к
себе зайду на минутку, — я еще не переодевалась, хоть, правда, это тоже все равно. Когда будут меня вызывать, и если я не поспею, крикни, сбегай
за мной.
Однажды
за преферансом она почувствовала
себя дурно, просила подождать, сказала, что вернется через минутку, прилегла в спальне на кровать, вздохнула глубоко и перешла в иной мир, со спокойным лицом, с мирной старческой улыбкой на устах.
И тогда, если девушка почувствует
себя усталой или захочет выйти замуж
за порядочного человека, в ее распоряжении всегда будет небольшой, но верный капитал.
Нинка была так растеряна, что правая рука ее дернулась, чтобы сделать крестное знамение, но она исправилась, громко чмокнула протянутую руку и отошла в сторону. Следом
за нею также подошли Зоя, Генриетта, Ванда и другие. Одна Тамара продолжала стоять у стены спиной к зеркалу, к тому зеркалу, в которое так любила, бывало, прохаживаясь взад и вперед по зале, заглядывать, любуясь
собой, Женька.
Разве вы не обращали внимания, что
за все время нашего знакомства я никогда не позволила
себе не то что ударить вас, но даже обратиться к вам с грубым словом…
Анатомический театр представлял из
себя длинное, одноэтажное темно-серое здание, с белыми обрамками вокруг окон и дверей. Было в самой внешности его что-то низкое, придавленное, уходящее в землю, почти жуткое. Девушки одна
за другой останавливались у ворот и робко проходили через двор в часовню, приютившуюся на другом конце двора, в углу, окрашенную в такой же темно-серый цвет с белыми обводами.
Вслед
за певчими приехал нанятый Тамарой катафалк о двух лошадях, черный, с белыми султанами, и при нем пять факельщиков. Они же привезли с
собой глазетовый белый гроб и пьедестал для него, обтянутый черным коленкором. Не спеша, привычно-ловкими движениями, они уложили покойницу в гроб, покрыли ее лицо кисеей, занавесили труп парчой и зажгли свечи: одну в изголовье и две в ногах.
Глухой, сдержанный плач, вдруг перешедший в крик, раздался в часовне: «Ох, Женечка!» Это, стоя на коленях и зажимая
себе рот платком, билась в слезах Манька Беленькая. И остальные подруги тоже вслед
за нею опустились на колени, и часовня наполнилась вздохами, сдавленными рыданиями и всхлипываниями…