Неточные совпадения
У него на совести несколько темных
дел. Весь город знает, что два года
тому назад он женился на богатой семидесятилетней старухе, а
в прошлом году задушил ее; однако ему как-то удалось замять это
дело. Да и остальные четверо тоже видели кое-что
в своей пестрой жизни. Но, подобно
тому как старинные бретеры не чувствовали никаких угрызений совести при воспоминании о своих жертвах, так и эти люди глядят на темное и кровавое
в своем прошлом, как на неизбежные маленькие неприятности профессий.
Он отдаленно похож по настроению на
те вялые, пустые часы, которые переживаются
в большие праздники п институтах и
в других закрытых женских заведениях, когда подруги разъехались, когда много свободы и много безделья и целый
день царит светлая, сладкая скука.
И когда этот самый синдикат затеял известный процесс против одного из своих членов, полковника Баскакова, пустившего
в продажу против договора избыток сахара,
то Рамзес
в самом начале предугадал и очень тонко мотивировал именно
то решение, которое вынес впоследствии по этому
делу сенат.
Недаром же
в тот день, когда на Бессарабской площади казаки, мясоторговцы, мучники и рыбники избивали студентов, Симеон, едва узнав об этом, вскочил на проезжавшего лихача и, стоя, точно полицеймейстер,
в пролетке, помчался на место драки, чтобы принять
в ней участие.
— Что? — встрепенулся студент. Он сидел на диване спиною к товарищам около лежавшей Паши, нагнувшись над ней, и давно уже с самым дружеским, сочувственным видом поглаживал ее
то по плечам,
то по волосам на затылке, а она уже улыбалась ему своей застенчиво-бесстыдной и бессмысленно-страстной улыбкой сквозь полуопущенные и трепетавшие ресницы. — Что?
В чем
дело? Ах, да, можно ли сюда актера? Ничего не имею против. Пожалуйста…
Надоест же,
в самом
деле, все одно и
то же: жена, горничная и дама на стороне.
— А
в самом
деле, — сказала Женя, — берите Любку. Это не
то, что я. Я как старая драгунская кобыла с норовом. Меня ни сеном, ни плетью не переделаешь. А Любка девочка простая и добрая. И к жизни нашей еще не привыкла. Что ты, дурища, пялишь на меня глаза? Отвечай, когда тебя спрашивают. Ну? Хочешь или нет?
До сих пор еще, спустя десять лет, вспоминают бывшие обитатели Ямков
тот обильный несчастными, грязными, кровавыми событиями год, который начался рядом пустяковых маленьких скандалов, а кончился
тем, что администрация
в один прекрасный
день взяла и разорила дотла старинное, насиженное, ею же созданное гнездо узаконенной проституции, разметав его остатки по больницам, тюрьмам и улицам большого города.
Но еще неприятнее бывает, когда сойдутся
в одном городе два конкурента по одному и
тому же
делу.
— Отчего же? Может быть… — сказал раздумчиво помещик. — Да что: может быть,
в самом
деле, нас свел благоприятный случай! Я ведь как раз еду
в К. насчет продажи одной лесной дачи. Так, пожалуй, вы
того, наведайтесь ко мне. Я всегда останавливаюсь
в Гранд-отеле. Может быть, и сладим что-нибудь.
— Да накажи меня бог! А впрочем, позвольте, молодой человек! Вы сами понимаете. Я был холостой, и, конечно, понимаете, всякий человек грешен… Теперь уж, конечно, не
то. Записался
в инвалиды. Но от прежних
дней у меня осталась замечательная коллекция. Подождите, я вам сейчас покажу ее. Только, пожалуйста, смотрите осторожнее.
Теперь очень нетрудно было убедить ее
в том, что ехать с ней вместе Горизонту представляет большую опасность для него и что лучше ей остаться здесь и переждать время, пока
дела у любовника не сложатся благоприятно.
Девушка там произвела благоприятное впечатление, и
в тот же
день ее паспорт был сменен
в полиции на так называемый желтый билет.
Завладев деньгами жены, он
в один прекрасный
день вдруг исчезал бесследно, а если бывала возможность,
то выгодно продавал жену
в тайный дом разврата или
в шикарное публичное заведение.
Все поглядели по направлению ее руки. И
в самом
деле, картина была довольно смешная. Сзади румынского оркестра сидел толстый, усатый человек, вероятно, отец, а может быть, даже и дедушка многочисленного семейства, и изо всех сил свистел
в семь деревянных свистулек, склеенных. вместе. Так как ему было, вероятно, трудно передвигать этот инструмент между губами,
то он с необыкновенной быстротой поворачивал голову
то влево,
то вправо.
— Именно! Я вас очень люблю, Рязанов, за
то, что вы умница. Вы всегда схватите мысль на лету, хотя должна сказать, что это не особенно высокое свойство ума. И
в самом
деле, сходятся два человека, вчерашние друзья, собеседники, застольники, и сегодня один из них должен погибнуть. Понимаете, уйти из жизни навсегда. Но у них нет ни злобы, ни страха. Вот настоящее прекрасное зрелище, которое я только могу себе представить!
За ним этот смешной недостаток знали, высмеивали эту его черту добродушно и бесцеремонно, но охотно прощали ради
той независимой товарищеской услужливости и верности слову, данному мужчине (клятвы женщинам были не
в счет), которыми он обладал так естественно. Впрочем, надо сказать, что он пользовался
в самом
деле большим успехом у женщин. Швейки, модистки, хористки, кондитерские и телефонные барышни таяли от пристального взгляда его тяжелых, сладких и томных черно-синих глаз…
Лихонина
в «Воробьях» уважали за солидность, добрый нрав и денежную аккуратность. Поэтому ему сейчас же отвели маленький отдельный кабинетик — честь, которой могли похвастаться очень немногие студенты.
В той комнате целый
день горел газ, потому что свет проникал только из узенького низа обрезанного потолком окна, из которого можно было видеть только сапоги, ботинки, зонтики и тросточки людей, проходивших по тротуару.
— А ведь и
в самом
деле, — вмешался Лихонин, — ведь мы не с
того конца начали
дело. Разговаривая о ней
в ее присутствии, мы только ставим ее
в неловкое положение. Ну, посмотрите, у нее от растерянности и язык не шевелится. Пойдем-ка, Люба, я тебя провожу на минутку домой и вернусь через десять минут. А мы покамест здесь без тебя обдумаем, что и как. Хорошо?
— Слушай, князь! Каждую святую мысль, каждое благое
дело можно опаскудить и опохабить.
В этом нет ничего ни умного, ни достойного. Если ты так по-жеребячьи относишься к
тому, что мы собираемся сделать,
то вот тебе бог, а вот и порог. Иди от нас!
— Это верно, — согласился князь, — но и непрактично: начнем столоваться
в кредит. А ты знаешь, какие мы аккуратные плательщики.
В таком
деле нужно человека практичного, жоха, а если бабу,
то со щучьими зубами, и
то непременно за ее спиной должен торчать мужчина.
В самом
деле, ведь не Лихонину же стоять за выручкой и глядеть, что вдруг кто-нибудь наест, напьет и ускользнет.
— А что касается до меня, — заметил князь, —
то я готов, как твой приятель и как человек любознательный, присутствовать при этом опыте и участвовать
в нем. Но я тебя еще утром предупреждал, что такие опыты бывали и всегда оканчивались позорной неудачей, по крайней мере
те, о которых мы знаем лично, а
те, о которых мы знаем только понаслышке, сомнительны
в смысле достоверности. Но ты начал
дело, Лихонин, — и делай. Мы тебе помощники.
— Князь говорит
дело. Умение владеть инструментом во всяком случае повышает эстетический вкус, да и
в жизни иногда бывает подспорьем. Я же, с своей стороны, господа… я предлагаю читать с молодой особой «Капитал» Маркса и историю человеческой культуры. А кроме
того. проходить с ней физику и химию.
На следующий
день (вчера было нельзя из-за праздника и позднего времени), проснувшись очень рано и вспомнив о
том, что ему нужно ехать хлопотать о Любкином паспорте, он почувствовал себя так же скверно, как
в былое время, когда еще гимназистом шел на экзамен, зная, что наверное провалится.
«Но ведь я мужчина! Ведь я господин своему слову. Ведь
то, что толкнуло меня на этот поступок, было прекрасно, благородно и возвышенно. Я отлично помню восторг, который охватил меня, когда моя мысль перешла
в дело! Это было чистое, огромное чувство. Или это просто была блажь ума, подхлестнутого алкоголем, следствие бессонной ночи, курения и длинных отвлеченных разговоров?»
Надо сказать, что, идя
в Ямки, Лихонин, кроме денег, захватил с собою револьвер и часто по дороге, на ходу, лазил рукой
в карман и ощущал там холодное прикосновение металла. Он ждал оскорбления, насилия и готовился встретить их надлежащим образом. Но, к его удивлению, все, что он предполагал и чего он боялся, оказалось трусливым, фантастическим вымыслом.
Дело обстояло гораздо проще, скучнее, прозаичнее и
в то же время неприятнее.
Наконец
дело с Эммой Эдуардовной было покончено. Взяв деньги и написав расписку, она протянула ее вместе с бланком Лихонину, а
тот протянул ей деньги, причем во время этой операции оба глядели друг другу
в глаза и на руки напряженно и сторожко. Видно было, что оба чувствовали не особенно большое взаимное доверие. Лихонин спрятал документы
в бумажник и собирался уходить. Экономка проводила его до самого крыльца, и когда студент уже стоял на улице, она, оставаясь на лестнице, высунулась наружу и окликнула...
Странное
дело! Сознание
того, что паспорт, наконец, у него
в кармане, почему-то вдруг успокоило и опять взбодрило и приподняло нервы Лихонина.
С учением
дело шло очень туго. Все эти самозванные развиватели, вместе и порознь, говорили о
том, что образование человеческого ума и воспитание человеческой души должны исходить из индивидуальных мотивов, но на самом
деле они пичкали Любку именно
тем, что им самим казалось нужным и необходимым, и старались преодолеть с нею именно
те научные препятствия, которые без всякого ущерба можно было бы оставить
в стороне.
Именно раззадоривало его
то, что она, прежде всем такая доступная, готовая отдать свою любовь
в один
день нескольким людям подряд, каждому за два рубля, и вдруг она теперь играет
в какую-то чистую и бескорыстную влюбленность!
Рассказала она также с большими подробностями и о
том, как, очутившись внезапно без мужской поддержки или вообще без чьего-то бы ни было крепкого постороннего влияния, она наняла комнату
в плохонькой гостинице,
в захолустной улице, как с первого же
дня коридорный, обстрелянная птица, тертый калач, покушался ею торговать, даже не спрося на это ее разрешения, как она переехала из гостиницы на частную квартиру, но и там ее настигла опытная старуха сводня, которыми кишат дома, обитаемые беднотой.
К
тому же ей приходилось при найме иметь
дело исключительно с женщинами, а
те тоже каким-то внутренним безошибочным инстинктом угадывали
в ней старинного врага — совратительницу их мужей, братьев, отцов и сыновей.
Она была нерасчетлива и непрактична
в денежных
делах, как пятилетний ребенок, и
в скором времени осталась без копейки, а возвращаться назад
в публичный дом было страшно и позорно. Но соблазны уличной проституции сами собой подвертывались и на каждом шагу лезли
в руки. По вечерам, на главной улице, ее прежнюю профессию сразу безошибочно угадывали старые закоренелые уличные проститутки.
То и
дело одна из них, поравнявшись с нею, начинала сладким, заискивающим голосом...
Понятно,
в конце концов случилось
то, что должно было случиться. Видя
в перспективе целый ряд голодных
дней, а
в глубине их — темный ужас неизвестного будущего, Любка согласилась. на очень учтивое приглашение какого-то приличного маленького старичка, важного, седенького, хорошо одетого и корректного. За этот позор Любка получила рубль, но не смела протестовать: прежняя жизнь
в доме совсем вытравила
в ней личную инициативу, подвижность и энергию. Потом несколько раз подряд он и совсем ничего не заплатил.
В тот день, когда ее квартирные хозяева — лодочник с женой — отказали ей
в комнате и просто-напросто выкинули ее вещи на двор и когда она без сна пробродила всю ночь по улицам, под дождем, прячась от городовых, — только тогда с отвращением и стыдом решилась она обратиться к помощи Лихонина.
Но Лихонина уже не было
в городе: он малодушно уехал
в тот же
день, когда несправедливо обиженная и опозоренная Любка убежала с квартиры.
— Тоже и товарища привели! — нечего сказать! — заговорила Тамара насмешливо и сердито. — Я думала, он
в самом
деле мужчина, а это девчонка какая-то! Скажите, пожалуйста, жалко ему свою невинность потерять. Тоже нашел сокровище! Да возьми назад, возьми свои два рубля! — закричала она вдруг на Петрова и швырнула на стол две монеты. — Все равно отдашь их горняшке какой-нибудь! А
то на перчатки себе прибереги, суслик!
Он с удовольствием подумал о
том, что уже переболел
ту первую боль во всех мускулах, которая так сказывается
в первые
дни, когда с отвычки только что втягиваешься
в работу.
— Тоже
дело нашел, — лениво и презрительно отозвался староста. — На это
дело ночь есть… Иди, иди, кто ж тебя держит. А только как начнем работать, тебя не будет,
то нонешняй
день не
в счет. Возьму любого босяка. А сколько он наколотит кавунов, — тоже с тебя… Не думал я, Платонов, про тебя, что ты такой кобель…
— Подожди, я вспомнил… Это
в тот день, когда я там был вместе со студентами… Не так ли?
И производил он свои манипуляции с таким же спокойствием, с каким гуртовщик или ветеринар осматривают
в день несколько сотен голов скота, с
тем хладнокровием, какое не изменило ему дважды во время обязательного присутствия при смертной казни.
В тот же
день вечером совершилось
в доме Анны Марковны очень важное событие: все учреждение — с землей и с домом, с живым и мертвым инвентарем и со всеми человеческими душами — перешло
в руки Эммы Эдуардовны.
Теперь можно спокойно, не торопясь, со вкусом, сладко обедать и ужинать, к чему Анна Марковна всегда питала большую слабость, выпить после обеда хорошей домашней крепкой вишневки, а по вечерам поиграть
в преферанс по копейке с уважаемыми знакомыми пожилыми дамами, которые хоть никогда и не показывали вида, что знают настоящее ремесло старушки, но на самом
деле отлично его знали и не только не осуждали ее
дела, но даже относились с уважением к
тем громадным процентам, которые она зарабатывала на капитал.
Вечером
того дня, когда труп Жени увезли
в анатомический театр,
в час, когда ни один даже случайный гость еще не появлялся на Ямской улице, все девушки, по настоянию Эммы Эдуардовны, собрались
в зале. Никто из них не осмелился роптать на
то, что
в этот тяжелый
день их, еще не оправившихся от впечатлений ужасной Женькиной смерти заставят одеться, по обыкновению,
в дико-праздничные наряды и идти
в ярко освещенную залу, чтобы танцевать петь и заманивать своим обнаженным телом похотливых мужчин.
Ровинская, конечно, вспомнила и безумную эскападу [Выходку (от франц. Escapade)]
того вечера и оригинальное, незабываемое лицо Тамары, но теперь,
в дурном настроении, при скучном прозаическом свете осеннего
дня, это приключение показалось ей ненужной бравадой, чем-то искусственным, придуманным и колюче-постыдным.
Ровинская, подобно многим своим собратьям, не пропускала ни одного
дня, и если бы возможно было,
то не пропускала бы даже ни одного часа без
того, чтобы не выделяться из толпы, не заставлять о себе говорить: сегодня она участвовала
в лжепатриотической манифестации, а завтра читала с эстрады
в пользу ссыльных революционеров возбуждающие стихи, полные пламени и мести.
— Пойду погляжу, — может и есть. Ну-ко вы, мамзели, — обратился он к девицам, которые тупо жались
в дверях, загораживая свет. — Кто из вас похрабрее? Коли третьего
дня ваша знакомая приехала,
то, значит, теперича она лежит
в том виде, как господь бог сотворил всех человеков — значит, без никого… Ну, кто из вас побойчее будет? Кто из вас две пойдут? Одеть ее треба…
На другой же
день пришлось отправить
в богоугодное заведение —
в сумасшедший дом — несчастную Пашку, которая окончательно впала
в слабоумие. Доктора сказали, что никакой нет надежды на
то, чтобы она когда-нибудь поправилась. И
в самом
деле, она, как ее положили
в больнице на полу, на соломенный матрац, так и не вставала с него до самой смерти, все более и более погружаясь
в черную, бездонную пропасть тихого слабоумия, но умерла она только через полгода от пролежней и заражения крови.