Неточные совпадения
Ни для кого
в доме не тайна,
что через год, через два Анна Марковна, удалясь на покой, продаст ей заведение со всеми правами и обстановкой, причем часть получит наличными, а часть —
в рассрочку по векселю.
У него на совести несколько темных дел. Весь город знает,
что два года тому назад он женился на богатой семидесятилетней старухе, а
в прошлом году задушил ее; однако ему как-то удалось замять это дело. Да и остальные четверо тоже видели кое-что
в своей пестрой жизни. Но, подобно тому как старинные бретеры не чувствовали никаких угрызений совести при воспоминании о своих жертвах, так и эти люди глядят на темное и кровавое
в своем прошлом, как на неизбежные маленькие неприятности профессий.
— Подумайте сами, мадам Шойбес, — говорит он, глядя на стол, разводя руками и щурясь, — подумайте, какому риску я здесь подвергаюсь! Девушка была обманным образом вовлечена
в это…
в как его… ну, словом,
в дом терпимости, выражаясь высоким слогом. Теперь родители разыскивают ее через полицию. Хорошо-с. Она попадает из одного места
в другое, из пятого
в десятое… Наконец след находится у вас, и главное, — подумайте! —
в моем околотке!
Что я могу поделать?
— Ах, и не рассказывайте, — вздыхает Анна Марковна, отвесив свою нижнюю малиновую губу и затуманив свои блеклые глаза. — Мы нашу Берточку, — она
в гимназии Флейшера, — мы нарочно держим ее
в городе,
в почтенном семействе. Вы понимаете, все-таки неловко. И вдруг она из гимназии приносит такие слова и выражения,
что я прямо аж вся покраснела.
Нюра — маленькая, лупоглазая, синеглазая девушка; у нее белые, льняные волосы, синие жилки на висках.
В лице у нее есть что-то тупое и невинное, напоминающее белого пасхального сахарного ягненочка. Она жива, суетлива, любопытна, во все лезет, со всеми согласна, первая знает все новости, и если говорит, то говорит так много и так быстро,
что у нее летят брызги изо рта и на красных губах вскипают пузыри, как у детей.
— Пфуй!
Что это за безобразие? — кричит она начальственно. — Сколько раз вам повторять,
что нельзя выскакивать на улицу днем и еще — пфуй! ч —
в одном белье. Не понимаю, как это у вас нет никакой совести. Порядочные девушки, которые сами себя уважают, не должны вести себя так публично. Кажутся, слава богу, вы не
в солдатском заведении, а
в порядочном доме. Не на Малой Ямской.
Более всего ей нравится
в романах длинная, хитро задуманная и ловко распутанная интрига, великолепные поединки, перед которыми виконт развязывает банты у своих башмаков
в знак того,
что он не намерен отступить ни на шаг от своей позиции, и после которых маркиз, проткнувши насквозь графа, извиняется,
что сделал отверстие
в его прекрасном новом камзоле; кошельки, наполненные золотом, небрежно разбрасываемые налево и направо главными героями, любовные приключения и остроты Генриха IV, — словом, весь этот пряный,
в золоте и кружевах, героизм прошедших столетий французской истории.
Прежде
чем рубль дать, он его
в кармане
в кулаке держит, горячий весь рубль-то, даже потный.
Но ни у кого нет аппетита благодаря сидячей жизни и неправильному сну, а также потому,
что большинство девиц, как институтки
в праздник, уже успели днем послать
в лавочку за халвой, орехами. рахат-лукумом, солеными огурцами и тянучками и этим испортили себе аппетит.
Девицы с некоторой гордостью рассказывали гостям о тапере,
что он был
в консерватории и шел все время первым учеником, но так как он еврей и к тому же заболел глазами, то ему не удалось окончить курса.
Все они относились к нему очень бережно и внимательно, с какой-то участливой, немножко приторной жалостливостью,
что весьма вяжется с внутренними закулисными нравами домов терпимости, где под внешней грубостью и щегольством похабными словами живет такая же слащавая, истеричная сентиментальность, как и
в женских пансионах и, говорят,
в каторжных тюрьмах.
Несмотря на то,
что большинство женщин испытывало к мужчинам, за исключением своих любовников, полное, даже несколько брезгливое равнодушие,
в их душах перед каждым вечером все-таки оживали и шевелились смутные надежды: неизвестно, кто их выберет, не случится ли чего-нибудь необыкновенного, смешного или увлекательного, не удивит ли гость своей щедростью, не будет ли какого-нибудь чуда, которое перевернет всю жизнь?
Был случай,
что Симеон впустил
в залу какого-то пожилого человека, одетого по-мещански. Ничего не было
в нем особенного: строгое, худое лицо с выдающимися, как желваки, костистыми, злобными скулами, низкий лоб, борода клином, густые брови, один глаз заметно выше другого. Войдя, он поднес ко лбу сложенные для креста пальцы, но, пошарив глазами по углам и не найдя образа, нисколько не смутился, опустил руку, плюнул и тотчас же с деловым видом подошел к самой толстой во всем заведении девице — Катьке.
Но во время его отсутствия всезнающий Симеон с таинственным и даже несколько гордым видом успел сообщить своей тогдашней любовнице Нюре, а она шепотом, с ужасом
в округлившихся глазах, рассказала подругам по секрету о том,
что фамилия мещанина — Дядченко и
что он прошлой осенью вызвался, за отсутствием палача, совершить казнь над одиннадцатью бунтовщиками и собственноручно повесил их
в два утра.
Два или три раза случалось,
что женщина из публичной» дома вдруг оказывалась беременной, и это всегда бывало, по внешности, смешно и позорно, но
в глубине события — трогательно.
Во всех домах отворенные окна ярко освещены, а перед подъездами горят висячие фонари. Обеим девушкам отчетливо видна внутренность залы
в заведении Софьи Васильевны,
что напротив: желтый блестящий паркет, темно-вишневые драпри на дверях, перехваченные шнурами, конец черного рояля, трюмо
в золоченой раме и то мелькающие
в окнах, то скрывающиеся женские фигуры
в пышных платьях и их отражения
в зеркалах. Резное крыльцо Треппеля, направо, ярко озарено голубоватым электрическим светом из большого матового шара.
— Нет, не до смерти. Выкачалась, — говорит Нюра, точно с сожалением. — Однако два месяца пролежала
в Александровской. Доктора говорили,
что если бы на вот-вот столечко повыше, — то кончено бы. Амба!
— А ничего. Никаких улик не было. Была тут общая склока. Человек сто дралось. Она тоже
в полицию заявила,
что никаких подозрений не имеет. Но Прохор сам потом хвалился: я, говорит,
в тот раз Дуньку не зарезал, так
в другой раз дорежу. Она, говорит, от моих рук не уйдет. Будет ей амба!
Говорит,
что, как соберет тысячу рублей, —
в монастырь уйдет.
— Ей-богу. Ты посмотри у него
в комнатке: круглые сутки, днем и ночью, лампадка горит перед образами. Он очень до бога усердный… Только я думаю,
что он оттого такой,
что тяжелые грехи на нем. Убийца он.
Про Пашу ходит слух,
что она вовсе не по нужде и не соблазном или обманом попала
в публичный дом, а поступила
в него сама, добровольно, следуя своему ужасному ненасытному инстинкту.
Но хозяйка дома и обе экономки всячески балуют Пашу и поощряют ее безумную слабость, потому
что благодаря ей Паша идет нарасхват и зарабатывает вчетверо, впятеро больше любой из остальных девушек, — зарабатывает так много,
что в бойкие праздничные дни ее вовсе не выводят к гостям «посерее» или отказывают им под предлогом Пашиной болезни, потому
что постоянные хорошие гости обижаются, если им говорят,
что их знакомая девушка занята с другим.
— Да, да, мой грузинчик. Ох, какой он приятный. Так бы никогда его от себя не отпустила. Знаешь, он мне
в последний раз
что сказал? «Если ты будешь еще жить
в публичном доме, то я сделаю и тэбэ смэрть и сэбэ сделаю смэрть». И так глазами на меня сверкнул.
— Еще бы ты первая стала ругаться. Дура! Не все тебе равно, кто он такой? Влюблена ты
в него,
что ли?
Но раза два-три
в год он с невероятными лишениями выкраивал из своего нищенского бюджета пять или десять рублей, отказывая себе
в любимой вечерней кружке пива и выгадывая на конках, для
чего ему приходилось делать громадные концы по городу пешком.
—
Что прикажете? — спросил Исай Саввич, пряча деньги
в карман. — Вальс, польку, польку-мазурку?
Но он высвободился из-под ее руки, втянув
в себя голову, как черепаха, и она без всякой обиды пошла танцевать с Нюрой. Кружились и еще три пары.
В танцах все девицы старались держать талию как можно прямее, а голову как можно неподвижнее, с полным безучастием на лицах,
что составляло одно из условий хорошего тона заведения. Под шумок учитель подошел к Маньке Маленькой.
— Ну,
в таком случае за ваше здоровье, господин. Что-то лицо мне ваше точно знакомо?
—
Что это,
в самом деле, за хамство! Кажется, я бежать не собираюсь отсюда. И потом разве вы не умеете разбирать людей? Видите,
что к вам пришел человек порядочный,
в форме, а не какой-нибудь босяк.
Что за назойливость такая!
— Нет, нет, нет,
что вы, — засуетилась около двери Зося. — Располагайтесь, как вам будет угодно,
в полное свое удовольствие. Приятного вам аппетита.
—
Что же, тебе стыдно было
в первый раз?
Немец соображал несколько секунд, задумчиво отхлебывая пиво. Потом сказал то,
что почти каждый мужчина говорит проститутке
в эти минуты, предшествующие случайному обладанию ее телом...
Понемногу
в зале создалась такая шумная, чадная обстановка,
что никто уже там не чувствовал неловкости.
Пришел постоянный гость, любовник Соньки Руль, который приходил почти ежедневно и целыми часами сидел около своей возлюбленной, глядел на нее томными восточными глазами, вздыхал, млел и делал ей сцены за то,
что она живет
в публичном доме,
что грешит против субботы,
что ест трефное мясо и
что отбилась от семьи и великой еврейской церкви.
Однако любовь была настолько велика,
что аптекарский ученик Нейман с большим трудом, усилиями я унижениями сумел найти себе место ученика
в одной из местных аптек и разыскал любимую девушку.
Он знал,
что Сонька была продана одному из скупщиков живого товара ее же матерью, знал много унизительных, безобразных подробностей о том, как ее перепродавали из рук
в руки, и его набожная, брезгливая, истинно еврейская душа корчилась и содрогалась при этих мыслях, но тем не менее любовь была выше всего.
что он проделывал
в каждое свое посещение Анны Марковны.
— Вот
что, брательники… Поедемте-ка лучше к девочкам, это будет вернее, — сказал решительно старый студент Лихонин, высокий, сутуловатый, хмурый и бородатый малый. По убеждениям он был анархист-теоретик, а по призванию — страстный игрок на бильярде, на бегах и
в карты, — игрок с очень широким, фатальным размахом. Только накануне он выиграл
в купеческом клубе около тысячи рублей
в макао, и эти деньги еще жгли ему руки.
Но приват-доцент Ярченко уперся и казался по-настоящему рассерженным, хотя, быть может, он и сам не знал,
что пряталось у него
в каком-нибудь темном закоулке души
— Оставь меня
в покое, Лихонин. По-моему, господа, это прямое и явное свинство — то,
что вы собираетесь сделать. Кажется, так чудесно, мило и просто провели время,так нет, вам непременно надо, как пьяным скотам, полезть
в помойную яму. Не поеду я.
— Однако, если мне не изменяет память, — со спокойной язвительностью сказал Лихонин, — припоминаю,
что не далее как прошлой осенью мы с одним будущим Моммсеном лили где-то крюшон со льдом
в фортепиано, изображали бурятского бога, плясали танец живота и все такое прочее?..
У него только
что завелись необходимые связи с профессорским кругом, на будущий год ему предлагали чтение лекций по римской истории, и нередко
в разговоре он уже употреблял ходкое среди приват-доцентов выражение: «Мы, ученые!» Студенческая фамильярность, принудительное компанейство, обязательное участие во всех сходках, протестах и демонстрациях становились для него невыгодными, затруднительными и даже просто скучными.
Все мы согласны,
что проституция — одно из величайших бедствий человечества, а также согласны,
что в этом зле виноваты не женщины, а мы, мужчины, потому
что спрос родит предложение.
— А по-моему, нет
в печальной русской жизни более печального явления,
чем эта расхлябанность и растленность мысли.
— Но самое главное, — продолжал Ярченко, пропустив мимо ушей эту шпильку, — самое главное то,
что я вас всех видел сегодня на реке и потом там… на том берегу… с этими милыми, славными девушками. Какие вы все были внимательные, порядочные, услужливые, но едва только вы простились с ними, вас уже тянет к публичным женщинам. Пускай каждый из вас представит себе на минутку,
что все мы были
в гостях у его сестер и прямо от них поехали
в Яму…
Что? Приятно такое предположение?
Никто из близко знавших Рамзеса не сомневался,
что он сделает блестящую карьеру, да и сам Рамзес вовсе не скрывал своей уверенности
в том,
что к тридцати пяти годам он сколотит себе миллион исключительно одной практикой, как адвокат-цивилист.
Но у каждого оставался еще
в душе темный след сознания,
что вот сейчас они собираются сделать нечто ненужно-позорное, собираются принять участие
в каком-то судорожном, искусственном и вовсе не веселом веселье.
И, должно быть, не одни студенты, а все случайные и постоянные посетители Ямы испытывали
в большей или меньшей степени трение этой внутренней душевной занозы, потому
что Дорошенко торговал исключительно только поздним вечером и ночью, и никто у него не засиживался, а так только заезжали мимоходом, на перепутье.
Кончилось тем,
что через полчаса Лихонин и Ярченко ни за
что не хотели расстаться с репортером и потащили его с собой
в Яму. Впрочем, он и не сопротивлялся.
— Если я вам не
в тягость, я буду очень рад, — сказал он просто. — Тем более
что у меня сегодня сумасшедшие деньги. «Днепровское слово» заплатило мне гонорар, а это такое же чудо, как выиграть двести тысяч на билет от театральной вешалки. Виноват, я сейчас…