Порою завязывались драки между пьяной скандальной компанией и швейцарами изо всех заведений, сбегавшимися на выручку товарищу швейцару, — драка, во время которой разбивались стекла в окнах и фортепианные деки, когда выламывались, как оружие, ножки у плюшевых стульев, кровь заливала паркет в зале и ступеньки лестницы, и люди с проткнутыми боками и проломленными головами валились в грязь у подъезда, к звериному, жадному восторгу Женьки, которая с горящими глазами, со счастливым смехом лезла в самую гущу свалки, хлопала себя по бедрам, бранилась и науськивала,
в то время как ее подруги визжали от страха и прятались под кровати.
Это внимание сказывалось в том, как его слушали, в той торжественной бережности, с которой Тамара наливала ему рюмку, и в том, как Манька Беленькая заботливо чистила для него грушу, и в удовольствии Зои, поймавшей ловко брошенный ей репортером через стол портсигар,
в то время как она напрасно просила папиросу у двух заговорившихся соседей, и в том, что ни одна из девиц не выпрашивала у него ни шоколаду, ни фруктов, и в их живой благодарности за его маленькие услуги и угощение.
Неточные совпадения
Девицы с некоторой гордостью рассказывали гостям о тапере, что он был
в консерватории и шел все
время первым учеником, но так
как он еврей и к
тому же заболел глазами,
то ему не удалось окончить курса.
У
тех и у других считалось особенно приличным и светским танцевать
как можно неподвижнее, держа руки опущенными вниз и головы поднятыми вверх и склоненными, с некоторым гордым и
в то же
время утомленным и расслабленным видом.
— Оставь меня
в покое, Лихонин. По-моему, господа, это прямое и явное свинство —
то, что вы собираетесь сделать. Кажется, так чудесно, мило и просто провели
время,так нет, вам непременно надо,
как пьяным скотам, полезть
в помойную яму. Не поеду я.
Держась рукой за воображаемую цепочку и
в то же
время оскаливаясь, приседая,
как мартышка, часто моргая веками и почесывая себе
то зад,
то волосы на голове, он пел гнусавым, однотонным и печальным голосом, коверкая слова...
Но
в то время, когда повсюду наводили справки о нем,
как о Шперлинге, он уже разъезжал из города
в город под фамилией Розенблюма.
Ровинская небрежно, но
в то же
время и пристально глядела вниз на эстраду и на зрителей, и лицо ее выражало усталость, скуку, а может быть, и
то пресыщение всеми зрелищами,
какие так свойственны знаменитостям.
Лихонин находился
в том одновременно расслабленном и приподнятом настроении, которое так знакомо каждому человеку, которому случалось надолго выбиться из сна. Он
как будто бы вышел из пределов обыденной человеческой жизни, и эта жизнь стала для него далекой и безразличной, но
в то же
время его мысли и чувства приобрели какую-то спокойную ясность и равнодушную четкость, и
в этой хрустальной нирване была скучная и томительная прелесть.
Это-то и была знакомая Лихонину баба Грипа,
та самая, у которой
в крутые
времена он не только бывал клиентом, но даже кредитовался. Она вдруг узнала Лихонина, бросилась к нему, обняла, притиснула к груди и поцеловала прямо
в губы мокрыми горячими толстыми губами. Потом она размахнула руки, ударила ладонь об ладонь, скрестила пальцы с пальцами и сладко,
как умеют это только подольские бабы, заворковала...
На следующий день (вчера было нельзя из-за праздника и позднего
времени), проснувшись очень рано и вспомнив о
том, что ему нужно ехать хлопотать о Любкином паспорте, он почувствовал себя так же скверно,
как в былое
время, когда еще гимназистом шел на экзамен, зная, что наверное провалится.
Она с наслаждением готова была пресмыкаться перед Лихониным, служить ему
как раба, но
в то же
время хотела, чтобы он принадлежал ей больше, чем стол, чем собачка, чем ночная кофта.
Она была нерасчетлива и непрактична
в денежных делах,
как пятилетний ребенок, и
в скором
времени осталась без копейки, а возвращаться назад
в публичный дом было страшно и позорно. Но соблазны уличной проституции сами собой подвертывались и на каждом шагу лезли
в руки. По вечерам, на главной улице, ее прежнюю профессию сразу безошибочно угадывали старые закоренелые уличные проститутки.
То и дело одна из них, поравнявшись с нею, начинала сладким, заискивающим голосом...
Да и
то надо сказать, разве Коля, подобно большинству его сверстников, не видал,
как горничная Фрося, такая краснощекая, вечно веселая, с ногами твердости стали (он иногда, развозившись, хлопал ее по спине),
как она однажды, когда Коля случайно быстро вошел
в папин кабинет, прыснула оттуда во весь дух, закрыв лицо передником, и разве он не видал, что
в это
время у папы было лицо красное, с сизым,
как бы удлинившимся носом, и Коля подумал: «Папа похож на индюка».
Среди кадетов, отправлявшихся
в подобного рода экспедиции, всегда было условлено называть друг друга вымышленными именами. Это была не так конспирация, или уловка против бдительности начальства, или боязнь скомпрометировать себя перед случайным семейным знакомым
как своего рода игра
в таинственность и переодевание, — игра, ведшая свое начало еще с
тех времен, когда молодежь увлекается Густавом Эмаром, Майн-Ридом и сыщиком Лекоком.
И производил он свои манипуляции с таким же спокойствием, с
каким гуртовщик или ветеринар осматривают
в день несколько сотен голов скота, с
тем хладнокровием,
какое не изменило ему дважды во
время обязательного присутствия при смертной казни.
Если
в этом суеверии есть какое-нибудь основание,
то в эту субботу оно сказалось
как нельзя яснее: наплыв посетителей был необычайный даже и для субботнего
времени.
Неточные совпадения
Он так привык теряться
в этом, // Что чуть с ума не своротил // Или не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва
в то время не постиг // Мой бестолковый ученик. //
Как походил он на поэта, // Когда
в углу сидел один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял //
В огонь
то туфлю,
то журнал.
Условий света свергнув бремя, //
Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я
в то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; //
В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и людей // На самом утре наших дней.
Весь вечер Ленский был рассеян, //
То молчалив,
то весел вновь; // Но
тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И брал на них одни аккорды, //
То, к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль? я счастлив. // Но поздно;
время ехать. Сжалось //
В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно
как будто разрывалось. // Она глядит ему
в лицо. // «Что с вами?» — «Так». — И на крыльцо.
Он мог бы чувства обнаружить, // А не щетиниться,
как зверь; // Он должен был обезоружить // Младое сердце. «Но теперь // Уж поздно;
время улетело… // К
тому ж — он мыслит —
в это дело // Вмешался старый дуэлист; // Он зол, он сплетник, он речист… // Конечно, быть должно презренье // Ценой его забавных слов, // Но шепот, хохотня глупцов…» // И вот общественное мненье! // Пружина чести, наш кумир! // И вот на чем вертится мир!
Полицеймейстер, точно, был чудотворец:
как только услышал он,
в чем дело,
в ту ж минуту кликнул квартального, бойкого малого
в лакированных ботфортах, и, кажется, всего два слова шепнул ему на ухо да прибавил только: «Понимаешь!» — а уж там,
в другой комнате,
в продолжение
того времени,
как гости резалися
в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки и балыки, — это все было со стороны рыбного ряда.