Неточные совпадения
Образ жизни, нравы и обычаи почти одинаковы во всех тридцати с лишком заведениях, разница только
в плате, взимаемой за кратковременную
любовь, а следовательно, и
в некоторых внешних мелочах:
в подборе более или менее красивых женщин,
в сравнительной нарядности костюмов,
в пышности помещения и роскоши обстановки.
Приходят свободно и просто, как
в ресторан или на вокзал, сидят, курят, пьют, судорожно притворяются веселыми, танцуют, выделывая гнусные телодвижения, имитирующие акт половой
любви.
И ты хочешь за свой проклятый рубль, чтобы я перед тобой
в лепешку растрепалась и чтобы от твоей мерзкой
любви у меня глаза на лоб полезли?
Оба они, еврей и еврейка, были родом из Гомеля и, должно быть, были созданы самим богом для нежной, страстной, взаимной
любви, но многие обстоятельства, как, например, погром, происшедший
в их городе, обеднение, полная растерянность, испуг, на время разлучили их.
Однако
любовь была настолько велика, что аптекарский ученик Нейман с большим трудом, усилиями я унижениями сумел найти себе место ученика
в одной из местных аптек и разыскал любимую девушку.
Он знал, что Сонька была продана одному из скупщиков живого товара ее же матерью, знал много унизительных, безобразных подробностей о том, как ее перепродавали из рук
в руки, и его набожная, брезгливая, истинно еврейская душа корчилась и содрогалась при этих мыслях, но тем не менее
любовь была выше всего.
В то время, когда его коллеги занимались вперемежку политикой,
любовью, театром и немножко наукой, Рамзес весь ушел
в изучение всевозможных гражданских исков и претензий,
в крючкотворные тонкости имущественных.
Второе то, что этот же распрекрасный кавалер, мало того, что хочет красоты, — нет, ему подай еще подобие
любви, чтобы
в женщине от его ласк зажегся бы этот самый «агонь безу-умнай са-та-ра-са-ти!», о которой поется
в идиотских романсах.
Тебе гарантировано вежливое и благопристойное поведение со стороны нанятой тобою для
любви проститутки, и личность твоя неприкосновенна… хотя бы даже
в самом прямом смысле,
в смысле пощечины, которую ты, конечно, заслуживаешь своими бесцельными и, может быть, даже мучительными расспросами.
Человек рожден для великой радости, для беспрестанного творчества,
в котором он — бог, для широкой, свободной, ничем не стесненной
любви ко всему; к дереву, к небу, к человеку, к собаке, к милой, кроткой, прекрасной земле, ах, особенно к земле с ее блаженным материнством, с ее утрами и ночами, с ее прекрасными ежедневными чудесами.
— Когда она прекратится — никто тебе не скажет. Может быть, тогда, когда осуществятся прекрасные утопии социалистов и анархистов, когда земля станет общей и ничьей, когда
любовь будет абсолютно свободна и подчинена только своим неограниченным желаниям, а человечество сольется
в одну счастливую семью, где пропадет различие между твоим и моим, и наступит рай на земле, и человек опять станет нагим, блаженным и безгрешным. Вот разве тогда…
— Мы откроем себе фирму «Горизонт и сын». Не правда ли, Сарочка, «и сын»? И вы, надеюсь, господа, удостоите меня своими почтенными заказами? Как увидите вывеску «Горизонт и сын», то прямо и вспомните, что вы однажды ехали
в вагоне вместе с молодым человеком, который адски оглупел от
любви и от счастья.
— Замечательно то, что нигде — ни
в Париже, ни
в Лондоне, — поверьте, это мне рассказывали люди, которые видели весь белый свет, — никогда нигде таких утонченных способов
любви, как
в этом городе, вы не встретите. Это что-нибудь особенное, как говорят наши еврейчики. Такие выдумывают штуки, которые никакое воображение не может себе представить. С ума можно сойти!
Подпоручик принялся перебирать одну за другой карточки простой фотографии и цветной, на которых во всевозможных видах изображалась
в самых скотских образах,
в самых неправдоподобных положениях та внешняя сторона
любви, которая иногда делает человека неизмеримо ниже и подлее павиана. Горизонт заглядывал ему через плечо, подталкивал локтем и шептал...
Эта девушка еще не успела попасть
в официальные списки полиции, но на
любовь и на свое тело глядела без всяких возвышенных предрассудков.
Известно, что «женщины
любви» никогда не знают середины
в любовных отношениях.
— О нет, нет, Елена Викторовна. Я вас предупреждал только из
любви к вам. Но если вы прикажете, то я готов идти, куда хотите. Не только
в это сомнительное предприятие, но хоть и на самую смерть.
Этот нежный и страстный романс, исполненный великой артисткой, вдруг напомнил всем этим женщинам о первой
любви, о первом падении, о позднем прощании на весенней заре, на утреннем холодке, когда трава седа от росы, а красное небо красит
в розовый цвет верхушки берез, о последних объятиях, так тесно сплетенных, и о том, как не ошибающееся чуткое сердце скорбно шепчет: «Нет, это не повторится, не повторится!» И губы тогда были холодны и сухи, а на волосах лежал утренний влажный туман.
— Ну вот, я и подумал: а ведь каждую из этих женщин любой прохвост, любой мальчишка, любой развалившийся старец может взять себе на минуту или на ночь, как мгновенную прихоть, и равнодушно еще
в лишний, тысяча первый раз осквернить и опоганить
в ней то, что
в человеке есть самое драгоценное —
любовь…
Она посмотрела на него ласково. И правда, она сегодня утром
в первый раз за всю свою небольшую, но исковерканную жизнь отдала мужчине свое тело — хотя и не с наслаждением, а больше из признательности и жалости, но добровольно, не за деньги, не по принуждению, не под угрозой расчета или скандала. И ее женское сердце, всегда неувядаемое, всегда тянущееся к
любви, как подсолнечник к свету, было сейчас чисто и разнежено.
Любовь — громадное, великое чувство, могучее, как мир, а вовсе не валянье
в постели.
Он делил свои досуги, — а досуга у него было двадцать четыре часа
в сутки. — между пивной и шатаньем по бульварам, между бильярдом, винтом, театром, чтением газет и романов и зрелищами цирковой борьбы; короткие же промежутки употреблял на еду, спанье, домашнюю починку туалета, при помощи ниток, картона, булавок и чернил, и на сокращенную, самую реальную
любовь к случайной женщине из кухни. передней или с улицы.
Но от участия
в конкурсах, которые могли бы ему создать положение звезды
в шахматном мире, он постоянно отказывался: «У меня нет
в натуре ни
любви к этой ерунде, ни уважения, — говорил он, — просто я обладаю какой-то механической способностью ума, каким-то психическим уродством.
— О, конечно, ваше дело, молодой студент, — и дряблые щеки и величественные подбородки Эммы Эдуардовны запрыгали от беззвучного смеха. — От души желаю вам на
любовь и дружбу, но только вы потрудитесь сказать этой мерзавке, этой Любке, чтобы она не смела сюда и носа показывать, когда вы ее, как собачонку, выбросите на улицу. Пусть подыхает с голоду под забором или идет
в полтинничное заведение для солдат!
И он оказывался всегда неустойчивым, всегда падающим под натиском этой внезапной
любви, которая из скромного ручейка так быстро превратилась
в реку и вышла из берегов.
— Вва! — разводил князь руками. — Что такое Лихонин? Лихонин — мой друг, мой брат и кунак. Но разве он знает, что такое любофф? Разве вы, северные люди, понимаете любофф? Это мы, грузины, созданы для
любви. Смотри, Люба! Я тебе покажу сейчас, что такое любоффф! Он сжимал кулаки, выгибался телом вперед и так зверски начинал вращать глазами, так скрежетал зубами и рычал львиным голосом, что Любку, несмотря на то, что она знала, что это шутка, охватывал детский страх, и она бросалась бежать
в другую комнату.
— Я бы ее, подлую,
в порошок стерла! Тоже это называется любила! Если ты любишь человека, то тебе все должно быть мило от него. Он
в тюрьму, и ты с ним
в тюрьму. Он сделался вором, а ты ему помогай. Он нищий, а ты все-таки с ним. Что тут особенного, что корка черного хлеба, когда
любовь? Подлая она и подлая! А я бы, на его месте, бросила бы ее или, вместо того чтобы плакать, такую задала ей взбучку, что она бы целый месяц с синяками ходила, гадина!
Но если грузин и добродушный Соловьев служили
в курьезном образовании ума и души Любки смягчающим началом против острых шипов житейской премудрости и если Любка прощала педантизм Лихонина ради первой искренней и безграничной
любви к нему и прощала так же охотно, как простила бы ему брань, побои или тяжелое преступление, — зато для нее искренним мучением и постоянной длительной тяготой были уроки Симановского.
Именно раззадоривало его то, что она, прежде всем такая доступная, готовая отдать свою
любовь в один день нескольким людям подряд, каждому за два рубля, и вдруг она теперь играет
в какую-то чистую и бескорыстную влюбленность!
— Скажите, ну разве будет для вашей сестры, матери или для вашего мужа обидно, что вы случайно не пообедали дома, а зашли
в ресторан или
в кухмистерскую и там насытили свой голод. Так и
любовь. Не больше, не меньше. Физиологическое наслаждение. Может быть, более сильное, более острое, чем всякие другие, но и только. Так, например, сейчас: я хочу вас, как женщину. А вы
К шесчастью, около него
в то время не было ни одной из теперешних прогрессивных и ученых дам, которые, отвернув шею классическому аисту и вырвав с корнем капусту, под которой находят детей, рекомендуют
в лекциях,
в сравнениях и уподоблениях беспощадно и даже чуть ли не графическим порядком объяснять детям великую тайну
любви и зарождения.
Разве у того же папы Коля, отчасти по свойственной всем мальчикам проказливости и озорству, отчасти от скуки, не открыл случайно
в незапертом ящике папиного письменного стола громадную коллекцию карточек, где было представлено именно то, что приказчики называют увенчанием
любви, а светские оболтусы — неземною страстью.
Виноват же во всем случившемся, а значит, и
в моей смерти, только один я, потому что, повинуясь минутному скотскому увлечению, взял женщину без
любви, за деньги.
— Здравствуйте, моя дорогая! — сказала она немножко
в нос, слабым, бледным голосом, с расстановкой, как говорят на сцене героини, умирающие от
любви и от чахотки. — Присядьте здесь… Я рада вас видеть… Только не сердитесь, — я почти умираю от мигрени и от моего несчастного сердца. Извините, что говорю с трудом. Кажется, я перепела и утомила голос…
Так она мучила своего поклонника и умело разжигала
в нем последнюю страсть, которая иногда бывает сильнее и опаснее первой
любви.
Наконец, этим летом, когда семья нотариуса уехала за границу, она решилась посетить его квартиру и тут
в первый раз отдалась ему со слезами, с угрызениями совести и
в то же время с такой пылкостью и нежностью, что бедный нотариус совершенно потерял голову: он весь погрузился
в ту старческую
любовь, которая уже не знает ни разума, ни оглядки, которая заставляет человека терять последнее — боязнь казаться смешным.