Неточные совпадения
Частных
домов осталось не больше пяти-шести, но и
в них помещаются трактиры, портерные и мелочные лавки, обслуживающие надобности ямской проституции.
Дом двухэтажный, зеленый с белым, выстроен
в ложнорусском, ёрническом, ропетовском стиле, с коньками, резными наличниками, петухами и деревянными полотенцами, окаймленными деревянными же кружевами; ковер с белой дорожкой на лестнице;
в передней чучело медведя, держащее
в протянутых лапах деревянное блюдо для визитных карточек;
в танцевальном зале паркет, на окнах малиновые шелковые тяжелые занавеси и тюль, вдоль стен белые с золотом стулья и зеркала
в золоченых рамах; есть два кабинета с коврами, диванами и мягкими атласными пуфами;
в спальнях голубые и розовые фонари, канаусовые одеяла и чистые подушки; обитательницы одеты
в открытые бальные платья, опушенные мехом, или
в дорогие маскарадные костюмы гусаров, пажей, рыбачек, гимназисток, и большинство из них — остзейские немки, — крупные, белотелые, грудастые красивые женщины.
А дворник украсил резной,
в русском стиле, подъезд двумя срубленными березками. Так же и во всех
домах около крылец, перил и дверей красуются снаружи белые тонкие стволики с жидкой умирающей зеленью.
Он у жены под башмаком; был швейцаром
в этом же.
доме еще
в ту пору, когда Анна Марковна служила здесь экономкой.
Да и вообще этот дневной промежуток — самый тяжелый и самый пустой
в жизни
дома.
Вместе с Нюрой она купила барбарисовых конфет и подсолнухов, и обе стоят теперь за забором, отделяющим
дом от улицы, грызут семечки, скорлупа от которых остается у них на подбородках и на груди, и равнодушно судачат обо всех, кто проходит по улице: о фонарщике, наливающем керосин
в уличные фонари, о городовом с разносной книгой под мышкой, об экономке из чужого заведения, перебегающей через дорогу
в мелочную лавочку…
— Пфуй! Что это за безобразие? — кричит она начальственно. — Сколько раз вам повторять, что нельзя выскакивать на улицу днем и еще — пфуй! ч —
в одном белье. Не понимаю, как это у вас нет никакой совести. Порядочные девушки, которые сами себя уважают, не должны вести себя так публично. Кажутся, слава богу, вы не
в солдатском заведении, а
в порядочном
доме. Не на Малой Ямской.
Несмотря на ее внешнюю кротость и сговорчивость, все
в заведении относятся к ней с почтением и осторожностью: и хозяйка, и подруги, и обе экономки, и даже швейцар, этот истинный султан
дома терпимости, всеобщая гроза и герой.
Одна только Нина, маленькая, курносая, гнусавая деревенская девушка, всего лишь два месяца назад обольщенная каким-то коммивояжером и им же проданная
в публичный
дом, ест за четверых.
Все они относились к нему очень бережно и внимательно, с какой-то участливой, немножко приторной жалостливостью, что весьма вяжется с внутренними закулисными нравами
домов терпимости, где под внешней грубостью и щегольством похабными словами живет такая же слащавая, истеричная сентиментальность, как и
в женских пансионах и, говорят,
в каторжных тюрьмах.
Тогда запирались наглухо двери и окна
дома, и двое суток кряду шла кошмарная, скучная, дикая, с выкриками и слезами, с надругательством над женским телом, русская оргия, устраивались райские ночи, во время которых уродливо кривлялись под музыку нагишом пьяные, кривоногие, волосатые, брюхатые мужчины и женщины с дряблыми, желтыми, обвисшими, жидкими телами, пили и жрали, как свиньи,
в кроватях и на полу, среди душной, проспиртованной атмосферы, загаженной человеческим дыханием и испарениями нечистой кожи.
Два или три раза случалось, что женщина из публичной»
дома вдруг оказывалась беременной, и это всегда бывало, по внешности, смешно и позорно, но
в глубине события — трогательно.
Во всех
домах отворенные окна ярко освещены, а перед подъездами горят висячие фонари. Обеим девушкам отчетливо видна внутренность залы
в заведении Софьи Васильевны, что напротив: желтый блестящий паркет, темно-вишневые драпри на дверях, перехваченные шнурами, конец черного рояля, трюмо
в золоченой раме и то мелькающие
в окнах, то скрывающиеся женские фигуры
в пышных платьях и их отражения
в зеркалах. Резное крыльцо Треппеля, направо, ярко озарено голубоватым электрическим светом из большого матового шара.
Про Пашу ходит слух, что она вовсе не по нужде и не соблазном или обманом попала
в публичный
дом, а поступила
в него сама, добровольно, следуя своему ужасному ненасытному инстинкту.
Но хозяйка
дома и обе экономки всячески балуют Пашу и поощряют ее безумную слабость, потому что благодаря ей Паша идет нарасхват и зарабатывает вчетверо, впятеро больше любой из остальных девушек, — зарабатывает так много, что
в бойкие праздничные дни ее вовсе не выводят к гостям «посерее» или отказывают им под предлогом Пашиной болезни, потому что постоянные хорошие гости обижаются, если им говорят, что их знакомая девушка занята с другим.
Паша, пассивная во всем, кроме своего безличного сладострастия, конечно, пошла бы за всяким, кто позвал бы ее, но администрация
дома зорко оберегает
в ней свои интересы.
Маня уступает и раскладывает колоду у себя на коленях. Червонный
дом выходит, небольшой денежный интерес и свидание
в пиковом
доме при большой компании с трефовым королем.
— Да, да, мой грузинчик. Ох, какой он приятный. Так бы никогда его от себя не отпустила. Знаешь, он мне
в последний раз что сказал? «Если ты будешь еще жить
в публичном
доме, то я сделаю и тэбэ смэрть и сэбэ сделаю смэрть». И так глазами на меня сверкнул.
Она величественна
в своем черном платье, с желтым дряблым лицом, с темными мешками под глазами, с тремя висящими дрожащими подбородками. Девицы, как провинившиеся пансионерки, чинно рассаживаются по стульям вдоль стен, кроме Жени, которая продолжает созерцать себя во всех зеркалах. Еще два извозчика подъезжают напротив, к
дому Софьи Васильевны. Яма начинает оживляться. Наконец еще одна пролетка грохочет по мостовой, и шум ее сразу обрывается у подъезда Анны Марковны.
Пожилой гость
в форме благотворительного ведомства вошел медленными, нерешительными шагами, наклоняясь при каждом шаге немного корпусом вперед и потирая кругообразными движениями свои ладони, точно умывая их. Так как все женщины торжественно молчали, точно не замечая его, то он пересек залу и опустился на стул рядом с Любой, которая согласно этикету только подобрала немного юбку, сохраняя рассеянный и независимый вид девицы из порядочного
дома.
Она привела его
в свою комнату, убранную со всей кокетливостью спальни публичного
дома средней руки: комод, покрытый вязаной — скатертью, и на нем зеркало, букет бумажных цветов, несколько пустых бонбоньерок, пудреница, выцветшая фотографическая карточка белобрысого молодого человека с гордо-изумленным лицом, несколько визитных карточек; над кроватью, покрытой пикейным розовым одеялом, вдоль стены прибит ковер с изображением турецкого султана, нежащегося
в своем гареме, с кальяном во рту; на стенах еще несколько фотографий франтоватых мужчин лакейского и актерского типа; розовый фонарь, свешивающийся на цепочках с потолка; круглый стол под ковровой скатертью, три венских стула, эмалированный таз и такой же кувшин
в углу на табуретке, за кроватью.
Они были шумны, веселы, но даже и здесь,
в публичном
доме, не прекращали своих мелочных счетов и разговоров об открытых и закрытых бенефисах, о хозяевах, о женах хозяев.
И еще приходили и уходили какие-то чиновники, курчавые молодые люди
в лакированных сапогах, несколько студентов, несколько офицеров, которые страшно боялись уронить свое достоинство
в глазах владетельницы и гостей публичного
дома.
Пришел постоянный гость, любовник Соньки Руль, который приходил почти ежедневно и целыми часами сидел около своей возлюбленной, глядел на нее томными восточными глазами, вздыхал, млел и делал ей сцены за то, что она живет
в публичном
доме, что грешит против субботы, что ест трефное мясо и что отбилась от семьи и великой еврейской церкви.
Случилось уже два-три скандала
в разных
домах.
Все равно, поеду я
в публичный
дом или не поеду — от одного р»за дело не ухудшится, не улучшится».
— Следовательно, поедем веселиться к продажным женщинам? К проституткам?
В публичный
дом? — насмешливо и враждебно перебил его Ярченко.
Наконец и вы сами, Гаврила Петрович, — знаток мертвых языков и будущее светило гробокопательства, — разве для вас не важно и не поучительно сравнение хотя бы современных публичных
домов с каким-нибудь помпейскими лупанарами или с институтом священной проституции
в Фивах и
в Ниневии?..
— И тем более, — сказал Лихонин, пропуская вперед приват-доцента, — тем более что этот
дом хранит
в себе столько исторических преданий. Товарищи! Десятки студенческих поколений смотрят на нас с высоты этих вешалок, и, кроме того,
в силу обычного права, дети и учащиеся здесь платят половину, как
в паноптикуме. Не так ли, гражданин Симеон?
— Да, я здесь, правда, свой человек, — спокойно продолжал он, медленными кругами двигая рюмку по столу.Представьте себе: я
в этом самом
доме обедал изо дня
в день ровно четыре месяца.
— А так, что я подготовлял дочку Анны Марковны, хозяйки этого гостеприимного
дома,
в гимназию. Ну и выговорил себе условие, чтобы часть месячной платы вычитали мне за обеды.
Уж, кажется, по-вашему, ниже некуда спуститься: вышибала
в публичном
доме, зверь, почти наверно — убийца, обирает проституток, делает им „черный глаз“, по здешнему выражению, то есть просто-напросто бьет.
— Э! Чепуха! Хороший товарищ выпить на чужой счет. Разве вы сами не видите, что это самый обычный тип завсегдатая при публичном
доме, и всего вероятнее, что он просто здешний кот, которому платят проценты за угощение,
в которое он втравливает посетителей.
Но Боря не мог оставить. У него была несчастная особенность!: опьянение не действовало ему ни на ноги, ни на язык но приводило его
в мрачное, обидчивое настроение и толкало на ссоры. А Платонов давно уже раздражал его своим небрежно-искренним, уверенным и серьезным тоном, так мало подходящим к отдельному кабинету публичного
дома Но еще больше сердило Собашникова то кажущееся равнодушие, с которым репортер пропускал его злые вставки
в разговор.
— Ах ты, боже мой! — И Лихонин досадливо и нервно почесал себе висок. — Борис же все время вел себя
в высокой степени пошло, грубо и глупо. Что это за такая корпоративная честь, подумаешь? Коллективный уход из редакций, из политических собраний, из публичных
домов. Мы не офицеры, чтобы прикрывать глупость каждого товарища.
Генриетта еще с прошлой ночи не расставалась с актером, бравшим ее из
дома в гостиницу.
Так-то вот я и набрел на публичный
дом, и чем больше
в него вглядываюсь, тем больше во мне растет тревога, непонимание и очень большая злость.
Последний ушел Ярченко. Он ссылался на головную боль и усталость. Но едва он вышел из
дома, как репортер схватил за руку Лихонина и быстро потащил его
в стеклянные сени подъезда.
— Люба, хочешь ты уйти отсюда со мною? — спросил Лихонин и взял ее за руку. — Но совсем, навсегда уйти, чтобы больше уже никогда не возвращаться ни
в публичный
дом, ни на улицу?
— Не на содержание, Люба… Просто хочу помочь тебе… Ведь не сладко же тебе здесь,
в публичном доме-то!
После этого уговорить ее скрыться, как
в самом надежном убежище,
в публичном
доме, где она могла жить
в полной безопасности от полиции и сыщиков, было пустым делом.
Конечно, проданная им женщина так и оставалась навсегда
в цепких руках публичного
дома. Горизонт настолько основательно забыл ее, что уже через год не мог даже вспомнить ее лица. Но почем знать… может быть, сам перед собою притворялся?
Теперь он был одним из самых главных спекулянтов женским телом на всем юге России он имел дела с Константинополем и с Аргентиной, он переправлял целыми партиями девушек из публичных
домов Одессы
в Киев, киевских перевозил
в Харьков, а харьковских —
в Одессу.
У него завязалась громаднейшая клиентура, ч
в числе своих потребителей Горизонт мог бы насчитать нимало людей с выдающимся общественным положением: вице-губернаторы, жандармские полковники, видные адвокаты, известные доктора, богатые помещики, кутящие купцы Весь темный мир: хозяек публичных
домов, кокоток-одиночек, своден, содержательниц
домов свиданий, сутенеров, выходных актрис и хористок — был ему знаком, как астроному звездное небо.
Завладев деньгами жены, он
в один прекрасный день вдруг исчезал бесследно, а если бывала возможность, то выгодно продавал жену
в тайный
дом разврата или
в шикарное публичное заведение.
Кажется, им больше не о чем было разговаривать. Мадам Барсукова вынесла вексельную бумагу, где она с трудом написала свое имя, отчество и фамилию. Вексель, конечно, был фантастический, но есть связь, спайка, каторжная совесть.
В таких делах не обманывают. Иначе грозит смерть. Все равно:
в остроге, на улице или
в публичном
доме.
— Дорогая Елена Викторовна, — горячо возразил Чаплинский, — я для вас готов все сделать. Говорю без ложного хвастовства, что отдам свою жизнь по вашему приказанию, разрушу свою карьеру и положение по вашему одному знаку… Но я не рискую вас везти
в эти
дома. Русские нравы грубые, а то и просто бесчеловечные нравы. Я боюсь, что вас оскорбят резким, непристойным словом или случайный посетитель сделает при вас какую-нибудь нелепую выходку…
Из всех его слов Любка не поняла ровно ни одного. Она все-таки чувствовала себя
в чем-то виноватой, и вся как-то съежилась, запечалилась, опустила вниз голову и замолчала. Еще немного, и она, пожалуй, расплакалась бы среди улицы, но, к счастью, они
в это время подъехали к
дому, где квартировал Лихонин.
Комната,
в которой жил Лихонин, помещалась
в пятом с половиной этаже. С половиной потому, что есть такие пяти-шести и семиэтажные доходные
дома, битком набитые и дешевые, сверху которых возводятся еще жалкие клоповники из кровельного железа, нечто вроде мансард, или, вернее, скворечников,
в которых страшно холодно зимой, а летом жарко, точно на тропиках. Любка с трудом карабкалась наверх. Ей казалось, что вот-вот, еще два шага, и она свалится прямо на ступени лестницы и беспробудно заснет.