Неточные совпадения
Так проходит вся ночь. К рассвету Яма понемногу затихает, и светлое утро застает ее безлюдной, просторной, погруженной
в сон, с накрепко закрытыми
дверями, с глухими ставнями на окнах. А перед вечером женщины проснутся и будут готовиться к следующей ночи.
А дворник украсил резной,
в русском стиле, подъезд двумя срубленными березками. Так же и во всех домах около крылец, перил и
дверей красуются снаружи белые тонкие стволики с жидкой умирающей зеленью.
Но парадная
дверь открывается,
в ней показывается грозная и строгая фигура старшей экономки.
— Барышни, обедать! Обедать, барышни! — кричит, пробегая вдоль коридора, экономка Зося. На бегу она открывает
дверь в Манину комнату и кидает торопливо...
Тогда запирались наглухо
двери и окна дома, и двое суток кряду шла кошмарная, скучная, дикая, с выкриками и слезами, с надругательством над женским телом, русская оргия, устраивались райские ночи, во время которых уродливо кривлялись под музыку нагишом пьяные, кривоногие, волосатые, брюхатые мужчины и женщины с дряблыми, желтыми, обвисшими, жидкими телами, пили и жрали, как свиньи,
в кроватях и на полу, среди душной, проспиртованной атмосферы, загаженной человеческим дыханием и испарениями нечистой кожи.
Во всех домах отворенные окна ярко освещены, а перед подъездами горят висячие фонари. Обеим девушкам отчетливо видна внутренность залы
в заведении Софьи Васильевны, что напротив: желтый блестящий паркет, темно-вишневые драпри на
дверях, перехваченные шнурами, конец черного рояля, трюмо
в золоченой раме и то мелькающие
в окнах, то скрывающиеся женские фигуры
в пышных платьях и их отражения
в зеркалах. Резное крыльцо Треппеля, направо, ярко озарено голубоватым электрическим светом из большого матового шара.
Манька высунулась из
двери в коридор и крикнула звонко...
— Нет, нет, нет, что вы, — засуетилась около
двери Зося. — Располагайтесь, как вам будет угодно,
в полное свое удовольствие. Приятного вам аппетита.
Едва закрылась
дверь за его широкой, неуклюжей фигурой
в сером платье, как тотчас же Борис Собашников заговорил с презрительной резкостью...
И Собашников вышел
в коридор, громко захлопнув за собой
дверь.
В общей зале они поладили между собою, а через десять минут
в полуотворенную
дверь кабинета просунула свое косенькое, розовое, хитрое лицо экономка Зося.
И, не отнимая рук от лица, вздрагивая плечами, она взбежала на крыльцо и скрылась
в доме, громко захлопнув да собою
дверь.
Когда поезд остановился. Горизонт приказал носильщикам отнести вещи
в первый класс и велел жене идти за ним следом. А сам задержался
в выходных
дверях, чтобы пропустить обе свои партии. Старухе, наблюдавшей за дюжиной женщин, он коротко бросил на ходу...
Первое, что сделал Горизонт, водворившись
в большом, просторном номере с альковом, это выставил
в коридор за
двери номера шесть пар великолепных ботинок, сказав прибежавшему на звонок коридорному...
Снаружи у
дверей дежурил, прислонясь к стене, лакей, а толстый, рослый, важный метрдотель, у которого на всегда оттопыренном мизинце правой руки сверкал огромный брильянт, часто останавливался у этих
дверей и внимательно прислушивался одним ухом к тому, что делалось
в кабинете.
Такова власть гения! Единственная власть, которая берет
в свои прекрасные руки не подлый разум, а теплую душу человека! Самолюбивая Женька прятала свое лицо
в платье Ровинской, Манька Беленькая скромно сидела на стуле, закрыв лицо платком, Тамара, опершись локтем о колено и склонив голову на ладонь, сосредоточенно глядела вниз, а швейцар Симеон, подглядывавший на всякий случай у
дверей, таращил глаза от изумления.
В коридоре по-прежнему тускло светила и чадила умирающая керосиновая лампа, и водянисто-грязный колусаст едва проникал
в узкий длинный ящик.
Дверь номера так и осталась незапертой. Лихонин беззвучно отворил ее и вошел.
Умывание, прелесть золотого и синего южного неба и наивное, отчасти покорное, отчасти недовольное лицо Любки и сознание того, что он все-таки мужчина и что ему, а не ей надо отвечать за кашу, которую он заварил, — все это вместе взбудоражило его нервы и заставило взять себя
в руки. Он отворил
дверь и рявкнул во тьму вонючего коридора...
Но старуха медлила. Топчась вокруг себя, она еле-еле поворачивалась к
дверям и не спускала острого, ехидного, бокового взгляда с Любки. И
в то же время она бормотала запавшим ртом...
Судомойкой, кухаркой, горничной, экономкой… но, во-первых, вряд ли она на это способна, во-вторых, она уже была горничной и вкусила все прелести барских окриков при всех и барских щипков за
дверями,
в коридоре.
— Нет, так нельзя, Люба! Так невозможно дальше,говорил десять минут спустя Лихонин, стоя у
дверей, укутанный, как испанский гидальго плащом, одеялом. — Завтра же я найму тебе комнату
в другом доме. И вообще, чтобы этого не было! Иди с богом, спокойной ночи! Все-таки ты должна дать честное слово, что у нас отношения будут только дружеские.
Лихонин резко нахлобучил шапку и пошел к
дверям. Но вдруг у него
в голове мелькнула остроумная мысль, от которой, однако, ему самому стало противно. И, чувствуя под ложечкой тошноту, с мокрыми, холодными руками, испытывая противное щемление
в пальцах ног, он опять подошел к столу и сказал, как будто бы небрежно, но срывающимся голосом...
Только у самых
дверей сидел, застенчиво и неуклюже поджав под стул ноги, молоденький телеграфный чиновник и старался завести с толстомясой Катькой тот светский, непринужденный разговор, который полагается
в приличном обществе за кадрилью,
в антрактах между фигурами.
— Нет. Зачем же занята? Только у нее сегодня весь день болела голова: она проходила коридором, а
в это время экономка быстро открыла
дверь и нечаянно ударила ее
в лоб, — ну и разболелась голова. Целый день она, бедняжка, лежит с компрессом. А что? или не терпится? Подождите, минут через пять выйдет. Останетесь ею очень довольны.
— Господа! — вдруг патетически воскликнул Ванька-Встанька, прервав пение и ударив себя
в грудь. — Вот вижу я вас и знаю, что вы — будущие генералы Скобелев и Гурко, но и я ведь тоже
в некотором отношении военная косточка.
В мое время, когда я учился на помощника лесничего, все наше лесное ведомство было военное, и потому, стучась
в усыпанные брильянтами золотые
двери ваших сердец, прошу: пожертвуйте на сооружение прапорщику таксации малой толики spiritus vini, его же и монаси приемлют.
Уже одетые, они долго стояли
в открытых
дверях, между коридором и спальней, и без слов, грустно глядели друг на друга. И Коля не понимал, но чувствовал, что
в эту минуту
в его душе совершается один из тех громадных переломов, которые властно сказываются на всей жизни. Потом он крепко пожал Жене руку и сказал...
Коля подошел к указанной
двери и постучался.
В комнате послышалась какая-то возня и шепот. Он постучался еще раз.
И, отворив
дверь, она крикнула через залу
в переднюю «Симеон!» Когда же Симеон появился
в комнате, она приказала ему веско и торжественно...
Анатомический театр представлял из себя длинное, одноэтажное темно-серое здание, с белыми обрамками вокруг окон и
дверей. Было
в самой внешности его что-то низкое, придавленное, уходящее
в землю, почти жуткое. Девушки одна за другой останавливались у ворот и робко проходили через двор
в часовню, приютившуюся на другом конце двора,
в углу, окрашенную
в такой же темно-серый цвет с белыми обводами.
Дверь была заперта. Пришлось идти за сторожем. Тамара с трудом разыскала плешивого, древнего старика, заросшего, точно болотным мхом, сваляной серой щетиной, с маленькими слезящимися глазами и огромным,
в виде лепешки, бугорчатым красно-сизым носом.
Он отворил огромный висячий замок, отодвинул болт и открыл ржавую, поющую
дверь. Холодный влажный воздух вместе со смешанным запахом каменной сырости, ладана и мертвечины дохнул на девушек. Они попятились назад, тесно сбившись
в робкое стадо. Одна Тамара пошла, не колеблясь, за сторожем.
Тем не менее почти из всех
дверей повысыпали на перекресток их обитательницы,
в чем были:
в туфлях на босу ногу,
в ночных сорочках, с платочками на головах; крестились, вздыхали, утирали глаза платками и краями кофточек.
Через пять минут он заснул, сидя
в кресле, откинувшись на его спинку головой и отвесив нижнюю челюсть. Тамара выждала некоторое время и принялась его будить. Он был недвижим. Тогда она взяла зажженную свечу и, поставив ее на подоконник окна, выходившего на улицу, вышла
в переднюю и стала прислушиваться, пока не услышала легких шагов на лестнице. Почти беззвучно отворила она
дверь и пропустила Сеньку, одетого настоящим барином, с новеньким кожаным саквояжем
в руках.