Неточные совпадения
Навстречу ему подымется отец Михаил в коричневой ряске, совсем крошечный
и сгорбленный, подобно Серафиму Саровскому, уже не седой, а зеленоватый, видимо немного обеспокоенный появлением у него штатского,
то есть человека из совсем
другого, давно забытого, непривычного, невоенного мира.
В семье трех сестер Синельниковых, на даче, собиралось ежедневно множество безусой молодежи, лет так от семнадцати
и до двадцати: кадеты, гимназисты, реалисты, первокурсники-студенты, ученики консерватории
и школы живописи
и ваяния
и другие. Пели, танцевали под пианино, в petits jeux [Салонные игры (фр.).]
и в каком-то круговоротном беспорядке влюблялись
то в Юленьку,
то в Оленьку,
то в Любочку.
И всегда там хохотали.
В
тот же день влюбленный молодой человек открыл, что таинственная буква Ц. познается не только зрением
и слухом, но
и осязанием. Достоверность этого открытия он проверил впоследствии раз сто, а может быть,
и больше, но об этом он не расскажет даже самому лучшему, самому вернейшему
другу.
— Я! — раздается отклик с
другого конца коридора,
и к офицеру быстро подбегает
и ловко вытягивается перед ним
тот самый Андриевич, который шел вместе с Александровым до шестого класса, очень дружил с ним
и даже издавал с ним вместе кадетскую газету.
В Александровском училище нет даже
и следов
того, что в
других военных школах, особенно в привилегированных, называется «цуканьем»
и состоит в грубом, деспотическом
и часто даже унизительном обращении старшего курса с младшим: дурацкий обычай, собезьяненный когда-то, давным-давно, у немецких
и дерптских студентов, с их буршами
и фуксами,
и обратившийся на русской черноземной почве в тупое, злобное, бесцельное издевательство.
Может быть, его громкий титул, может быть, его богатство
и личное обаяние, а вероятнее всего, стадная подражательность, так свойственная юношеству, были причинами
того, что обычаем «цукания» заразилась сначала первая рота — рота его величества, — в которую попал князь, а потом постепенно эту дурную игру переняли
и другие три роты.
И вот, по какому-то наитию, однажды
и обратился Александров к этому тихонькому, закапанному воском монашку с предложением купить кое-какие монетки. В коллекции не было ни мелких золотых, ни крупных серебряных денег. Однако монашек, порывшись в медной мелочи, взял три-четыре штуки, заплатил двугривенный
и велел зайти когда-нибудь в
другой раз. С
того времени они
и подружились.
Александров, довольно легко начинавший осваиваться с трудностями немецкого языка, с увлечением стал переводить их на русский язык. Он тогда еще не знал, что для перевода с иностранного языка мало знать, хотя бы
и отлично, этот язык, а надо еще уметь проникать в глубокое, живое, разнообразное значение каждого слова
и в таинственную власть соединения
тех или
других слов.
Охотнее всего делал Александров свои переводы в
те скучные дни, когда, по распоряжению начальства, он сидел под арестом в карцере, запертый на ключ. Тишина, безделье
и скука как нельзя лучше поощряли к этому занятию. А когда его отпускали на свободу,
то, урвав первый свободный часочек, он поспешно бежал к старому верному
другу Сашаке Гурьеву, к своему всегдашнему, терпеливому
и снисходительному слухачу.
Друг по какому-то давнишнему капризу ни за что не хотел лазить в речную воду, а
теми обливаниями на суше, какими его угощал хозяин, он всегда оставался недоволен — фыркал, рычал, вырывался из рук, убегал домой
и даже при всей своей ангельской кротости иногда угрожал укусом.
— Пгекгасно, мой догогой. Я вам говогю: пгекгасно. Зоилы найдут, может быть, какие-нибудь недосмотгы, поггешности или еще что-нибудь, но на
то они
и зоилы. А ведь красивую девушку осьмнадцати лет не могут испортить ни родинка, ни рябинка, ни царапинка. Анисья Харитоновна, — закричал он, — принесите-ка нам бутылку пива, вспрыснуть новорожденного! Ну, мой добрый
и славный
друг, поздравляю вас с посвящением в рыцари пера. Пишите много, хорошо
и на пользу, на радость человечеству!
И кроме
того, я тебе скажу (тут его голос смягчается), что бал Благородного собрания, это — толкучка, рынок, открытый вход, открытый для всех: купеческие дочки из Замоскворечья, немки, цирюльники, чиновники
и другие шпаки всякие.
Здесь — вольное, безобидное состязание с юнкерами
других рот. Надо во что бы
то ни стало первыми выскочить на улицу
и завладеть передовой, головной тройкой. Весело ехать впереди
других!
Помнилось ему еще, как на одном крутом повороте сани так накренились на правый бок, точно ехали на одном полозе, а потом так тяжко ухнули на оба полоза, перевалившись на
другой бок, что все юнкера одновременно подскочили
и крякнули. Не забыл Александров
и того, как он в одну из секунд бешеной скачки взглянул на небо
и увидел чистую, синевато-серебряную луну
и подумал с сочувствием: «Как ей, должно быть, холодно
и как скучно бродить там в высоте, точно она старая больная вдова;
и такая одинокая».
Протанцевав со своею дамой, он с такой же утонченной вычурностью приглашает
другую, потом третью, четвертую, пятую, всех подряд. Ну, что за прелесть эти крошечные девчонки! Александров ясно слышит, что у каждой из них волосы пахнут одной
и той же помадой «Резеда», должно быть, купленной самой отчаянной контрабандой. Да
и сам этот сказочный балок под сурдинку не был ли браконьерством?
Хочется юнкеру сказать
и еще кое о чем, более нежном, более интимном; ведь на
то и дружба, чтобы поверять
друг другу сердечные секреты.
Венсан водил своего
друга все в один
и тот же дом, к Шелкевичам.
— Почему пропало? Я хоть
и реалист
и практический человек, но зато верный
и умный
друг. Посмотри-ка на письмо Машеньки: она будет ждать меня к четырем часам вечера,
и тоже с подругой, но
та превеселая,
и ты от нее будешь в восторге. Итак, ровно в два часа мы оба уже на Чистых прудах, а в четыре без четверти берем порядочного извозчика
и катим на Патриаршие. Идет?
Чем ровнее шла земля,
тем тоньше
и тем дальше
друг от
друга должны были наноситься изображающие ее штрихи.
Известно давно, что у всех арестантов в мире
и во все века бывало два непобедимых влечения. Первое: войти во что бы
то ни стало в сношение с соседями,
друзьями по несчастью;
и второе — оставить на стенах тюрьмы память о своем заключении.
И Александров, послушный общему закону, тщательно вырезал перочинным ножичком на деревянной стене: «26 июня 1889 г. здесь сидел обер-офицер Александров, по злой воле дикого Берди-Паши, чья глупость — достояние истории».
А теперь — к матери. Ему стыдно
и радостно видеть, как она
то смеется,
то плачет
и совсем не трогает персикового варенья на имбире. «Ведь подумать — Алешенька,
друг мой, в животе ты у меня был,
и вдруг какой настоящий офицер, с усами
и саблей».
И тут же сквозь слезы она вспоминает старые-престарые песни об офицерах, созданные куда раньше Севастопольской кампании.
Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё
те же ль вы?
другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, //
И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать //
И о былом воспоминать?
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал
друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, //
И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Он в
том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел
и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В
другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой //
И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не глядел.
Но в них не видно перемены; // Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё
тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё
то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё
тот же
друг мосье Финмуш, //
И тот же шпиц,
и тот же муж; // А он, всё клуба член исправный, // Всё так же смирен, так же глух //
И так же ест
и пьет за двух.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт
и свет
и шумный бал, // А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. //
Друг другу тетушки мигнули, //
И локтем Таню враз толкнули, //
И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»