Неточные совпадения
— Да, могу, могу, — тебя не запрут. Иди
с богом, — замахал на него
руками Отте. — Иди скорее, бесстыдник. Ну и характер же!
— Или вы дадите мне завтра же удовлетворение
с оружием в
руках!
Утром в Химках прощание
с сестрой Зиной, у которой он гостил в летние каникулы. Здесь же, по соседству, визит семье Синельниковых.
С большим трудом удалось ему улучить минуту, чтобы остаться наедине
с богоподобной Юленькой, но когда он потянулся к ней за знакомым, сладостным, кружащим голову поцелуем, она мягко отстранила его загорелой
рукой и сказала...
Но вот ровным, щегольским, учебным шагом подходит, громыхая казенными сапожищами, ловкий «господин обер-офицер». Раз, два. Вместе
с приставлением правой ноги
рука в белой перчатке вздергивается к виску. Прием сделан безупречно. Дрозд осматривает молодцеватого юнкера
с ног до головы, как лошадиный знаток породистого жеребца.
Сравнительно
с легкими драгунскими берданками, которые употреблялись в корпусе, двенадцати
с половиною фунтовые пехотные винтовки были
с непривычки тяжеловаты. Поднять за штык на вытянутой
руке такую винтовку мог среди первокурсников один Жданов.
— Смотри, Александров, — приказывает Тучабский. — Сейчас ты пойдешь ко мне навстречу! Я — командир батальона. Шагом марш, раз-два, раз-два… Не отчетливо сделал полуоборот на левой ноге. Повторим. Еще раз. Шагом марш… Ну а теперь опоздал. Надо начинать за четыре шага, а ты весь налез на батальонного. Повторить… раз-два. Эко, какой ты непонятливый фараон!
Рука приставляется к борту бескозырки одновременно
с приставлением ноги. Это надо отчетливо делать, а у тебя размазня выходит. Отставить! Повторим еще раз.
Они крепко пожали друг другу
руки и разошлись в разные стороны. «Какой, однако, душка этот маленький артиллерист», —
с умилением подумал Александров.
Белые замшевые тугие перчатки на
руках; барашковая шапка
с золотым орлом лихо надвинута на правую бровь; лакированные блестящие сапоги; холодное оружие на левом боку; отлично сшитый мундир, ладно, крепко и весело облегающий весь корпус; белые погоны
с красным витым вензелем «А II»; золотые широкие галуны; а главное — инстинктивное сознание своей восемнадцатилетней счастливой ловкости и легкости и той самоуверенной жизнерадостности, перед которой послушно развертывается весь мир, — разве все эти победоносные данные не тронут, не смягчат сердце суровой и холодной красавицы?..
В субботу юнкера сошлись на Покровке, у той церкви
с короною на куполе, где венчалась императрица Елизавета
с Разумовским. Оттуда до Гороховой было
рукой подать.
Временами он все-таки дерзал привлечь к себе внимание Юленьки настоятельной услужливостью, горячим пожатием
руки в танцах, молящим влюбленным взглядом, но она
с обидным спокойствием точно не замечала его; равнодушно отходила от него прочь, прерывала его робкие слова громким разговором
с кем-нибудь совсем посторонним.
Александров стоял за колонкой, прислонясь к стене и скрестив
руки на груди по-наполеоновски. Он сам себе рисовался пожилым, много пережившим человеком, перенесшим тяжелую трагедию великой любви и ужасной измены. Опустив голову и нахмурив брови, он думал о себе в третьем лице: «Печать невыразимых страданий лежала на бледном челе несчастного юнкера
с разбитым сердцем»…
— Покажь. — Он взял тетрадки и взвесил их на
руке, потом перелистал несколько страниц и ответил: — Товар не по нас. Под Фенимора-с. Купера-с. Полтора рубля хотите-с?
Обое выбирали уютный, укромный уголочек, вдали от обычной возни и суматохи, и там Александров
с восторгом,
с дрожащими
руками, нараспев читал вслух последние произведения своей музы.
Александров справился
с ним одним разом. Уж не такая большая тяжесть для семнадцатилетнего юноши три пуда. Он взял Друга обеими
руками под живот, поднял и вместе
с Другом вошел в воду по грудь. Сенбернар точно этого только и дожидался. Почувствовав и уверившись, что жидкая вода отлично держит его косматое тело, он очень быстро освоился
с плаванием и полюбил его.
Держать в
руках свое первое признанное сочинение, вышедшее на прекрасной глянцевитой бумаге, видеть свои слова напечатанными черным, вечным, несмываемым шрифтом, ощущать могучий запах типографской краски… что может сравниться
с этим удивительным впечатлением, кроме (конечно, в слабой степени) тех неописуемых блаженных чувств, которые испытывает после страшных болей впервые родившая молодая мать, когда со слабою прелестною улыбкой показывает мужу их младенца-первенца.
Простой, обыкновенный человек, даже еще и
с титулом графа, человек, у которого две
руки, две ноги, два глаза, два уха и один нос, человек, который, как и все мы, ест, пьет, дышит, сморкается и спит… и вдруг он самыми простыми словами, без малейшего труда и напряжения, без всяких следов выдумки взял и спокойно рассказал о том, что видел, и у него выросла несравненная, недосягаемая, прелестная и совершенно простая повесть.
Десять рублей — это была огромная, сказочная сумма. Таких больших денег Александров никогда еще не держал в своих
руках, и он
с ними распорядился чрезвычайно быстро: за шесть рублей он купил маме шевровые ботинки, о которых она, отказывавшая себе во всем, частенько мечтала как о невозможном чуде. Он взял для нее самый маленький дамский размер, и то потом старушке пришлось самой сходить в магазин переменить купленные ботинки на недомерок. Ноги ее были чрезвычайно малы.
Дрозд, заложив
руки за спину, медленно, неуклонно идет вдоль фронта, зорко оглядывая каждое лицо, каждую пуговицу, каждый пояс, каждый сапог. Рядом
с Александровым стоит крепко сбитый широкоплечий чернявый Жданов. Он нехорошо бледен, и белки его глаз слюняво желтоваты.
Подходит к концу докучный осмотр. У юнкеров чешутся
руки и горят пятки от нетерпения. Праздничных дней так мало, и бегут они
с такой дьявольской быстротой, убегают и никогда не вернутся назад!
И судьба ему помогает: правда, со внезапной грубостью. Кто-то сзади и
с такою силою толкает Александрова, что его ноги сразу потеряли опору, а тело по инерции беспомощно понеслось вперед и вниз. Момент — и Александров неизбежно должен был удариться теменем о каменные плиты ступени, но
с бессознательным чувством самосохранения он ухватился
рукой за первый предмет, какой ему попался впереди, и это была пола вражеской шинели.
В
руке швейцар держал на отлете тяжелую булаву
с большим золоченым шаром, который высился над его головою.
«Господи, помоги!» Но внезапно в памяти его всплывает круглая ловкая фигура училищного танцмейстера Петра Алексеевича Ермолова, вместе
с его изящным поклоном и словесным уроком: «
Руки свободно, без малейшего напряжения, опущены вниз и слегка, совсем чуточку, округлены.
Дама юнкера Александрова немного отодвинулась от него; протянула ему на уровне своего плеча красиво изогнутую, обнаженную и еще полудетскую
руку. Он
с легким склонением головы принял ее, едва касаясь пальцами кончиков ее тоненьких пальцев.
— О нет, нет, нет! Я благословляю судьбу и настойчивость моего ротного командира. Никогда в жизни я не был и не буду до такой степени на верху блаженства, как сию минуту, как сейчас, когда я иду в полонезе
рука об
руку с вами, слышу эту прелестную музыку и чувствую…
В этот момент она, сняв
руку с плеча юнкера, поправляет волосы над лбом.
— Во вторую дверцу-с и направо, — показал он
рукой. — Не нужно? Тогда не угодно ли будет вам, господин юнкер, освежиться холодной водицей? Одеколон есть, брокаровский. Ах, вам покурить, господин юнкер? Замаялись, танцевавши?
— Э, нет, нет, этого уж, пожалуйста, не надо, — заторопился Порфирий, заметив, что юнкер опускает
руку в карман за деньгами. — Это я за честь считаю угостить александровского юнкера, а не так, чтобы
с корыстью.
Но скрипач отмахивается обеими
руками вместе
с закутанной в черное скрипкой.
Затем Дмитрий Петрович своими большими добрыми
руками, которыми он
с помощью скальпеля разделяет тончайшие волокна растений, режет пополам дужку филипповского калача и намазывает его маслом. Отец и дочка просто влюблены друг в друга.
К тому же он понимал, что письмо
с воли в закрытое заведение всегда дает радость и тепло, а тронутое чужими
руками как-то вянет и охладевает.
Александров
с широкой улыбкой приложил правую
руку к своей барашковой орленой шапке и подумал не без гордости: «Это еще пустяки. А вот ты лучше погляди на меня в следующий вторник, на Чистых прудах, где я буду без шинели, без этого нелепого штыка, в одном парадном мундире,
рука об
руку с ней,
с Зиночкой Белышевой, самой прекрасной и грациозной барышней в мире…»
Он проснулся
с таким чувством, будто его
руки, ноги, спина и все тело избиты до синяков.
Александров сбрасывает
с себя шинель и шумно сбегает вниз. Они берутся за
руки и плывут по длинному катку, одновременно набирая инерцию короткими и сильными толчками. Александров
с восторгом чувствует в ней отличную конькобежицу.
Этот странный Дрозд, то мгновенно вспыльчивый, то вдруг умно и великодушно заботливый, однажды чрезвычайно удивил и умилил Александрова. Проходя вдоль лагеря, он увидел его лежащим, распластав широко ноги и
руки, в тени большой березы и остановился над ним. Александров
с привычной ловкостью и быстротой вскочил, встряхнул шапку и сделал под козырек.
— Опустите
руку, — сказал Дрозд. Поглядел долгим ироническим взглядом на юнкера и ни
с того ни
с сего спросил: — А ведь небось ужасно хочется хоть на минутку поехать в город, к портному, и примерить офицерскую форму?
Впереди шли скрипка, окарина и низкая гитара. Они довольно ладно играли похоронный марш Шопена. За музыкой шел важными и медленными шагами печальный тамбур, держа в
руках высокую палку
с траурными лентами.
А забравши под Российское государство великое множество городов и взявши без числа пленных, возвращается солдат домой, простреленный, иногда без
руки, иногда без ноги, но
с орденом на груди святого великомученика Георгия.
Неужели я осмелюсь отдать все его воспитание в
руки дядек, унтер-офицеров и фельдфебелей, которые
с ним все-таки родня и свой человек?
Он же, держа
руку под козырек и проходя
с важной неторопливостью, смотрит каждому по очереди в лицо взором гордым и милостивым.
Неточные совпадения
В сей утомительной прогулке // Проходит час-другой, и вот // У Харитонья в переулке // Возок пред домом у ворот // Остановился. К старой тетке, // Четвертый год больной в чахотке, // Они приехали теперь. // Им настежь отворяет дверь, // В очках, в изорванном кафтане, //
С чулком в
руке, седой калмык. // Встречает их в гостиной крик // Княжны, простертой на диване. // Старушки
с плачем обнялись, // И восклицанья полились.
Его нежданным появленьем, // Мгновенной нежностью очей // И странным
с Ольгой поведеньем // До глубины души своей // Она проникнута; не может // Никак понять его; тревожит // Ее ревнивая тоска, // Как будто хладная
рука // Ей сердце жмет, как будто бездна // Под ней чернеет и шумит… // «Погибну, — Таня говорит, — // Но гибель от него любезна. // Я не ропщу: зачем роптать? // Не может он мне счастья дать».
Их дочки Таню обнимают. // Младые грации Москвы // Сначала молча озирают // Татьяну
с ног до головы; // Ее находят что-то странной, // Провинциальной и жеманной, // И что-то бледной и худой, // А впрочем, очень недурной; // Потом, покорствуя природе, // Дружатся
с ней, к себе ведут, // Целуют, нежно
руки жмут, // Взбивают кудри ей по моде // И поверяют нараспев // Сердечны тайны, тайны дев.
Татьяна, милая Татьяна! //
С тобой теперь я слезы лью; // Ты в
руки модного тирана // Уж отдала судьбу свою. // Погибнешь, милая; но прежде // Ты в ослепительной надежде // Блаженство темное зовешь, // Ты негу жизни узнаешь, // Ты пьешь волшебный яд желаний, // Тебя преследуют мечты: // Везде воображаешь ты // Приюты счастливых свиданий; // Везде, везде перед тобой // Твой искуситель роковой.
Стремит Онегин? Вы заране // Уж угадали; точно так: // Примчался к ней, к своей Татьяне, // Мой неисправленный чудак. // Идет, на мертвеца похожий. // Нет ни одной души в прихожей. // Он в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он. Что ж его //
С такою силой поражает? // Княгиня перед ним, одна, // Сидит, не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает // И тихо слезы льет рекой, // Опершись на
руку щекой.