Неточные совпадения
Срок и час явки в корпус — строго определенные. Да и как опоздать? «Мы уж теперь
не какие-то там полуштатские кадеты,
почти мальчики, а юнкера славного Третьего Александровского училища, в котором суровая дисциплина и отчетливость в службе стоят на первом плане. Недаром через месяц мы будем присягать под знаменем!»
— Конечно, мне все равно, — продолжал учитель. — Но я вам должен сказать, что в возрасте семнадцати лет молодой человек
не имеет
почти никаких личных и общественных прав. Он
не может вступать в брак. Векселя, им подписанные, ни во что
не считаются. И даже в солдаты он
не годится: требуется восемнадцатилетний возраст. В вашем же положении вы находитесь на попечении родителей, родственников, или опекунов, или какого-нибудь общественного учреждения.
Если в «
почте» его спрашивали: «А ваша корреспонденция?» — он отвечал: «Да я
не знаю, что написать».
Мы имеем высокую
честь служить в славном Александровском училище, первом военном училище в мире, и мы
не хотим марать его прекрасную репутацию ни шутовским балаганом, ни идиотской травлей младших товарищей.
С высоты своей славы — пусть только московской, но несомненной — он, как и
почти все музыкальные маэстро, презирал большую, невежественную толпу и был совсем
не чувствителен к комплиментам.
Рассказывали о таком случае: какой-то пехотный подпоручик, да еще
не Московского гарнизона, да еще, говорят,
не особенно трезвый, придрался на улице к юнкеру-второкурснику якобы за неправильное отдание
чести и заставил его несколько раз повторить этот прием.
Конечно, подпоручик, растерявшийся под обстрелом четырехсот пар насмешливых и недружелюбных взглядов,
не нашел своего обидчика, а юнкер благополучно избег отдачи в солдаты
почти накануне производства.
Надеюсь, в моей роте этого никогда
не случится, как, впрочем, и во всем училище
почти никогда
не случалось…
Но их только двое — Оля и Люба в сопровождении Петра Ивановича Боброва, какого-то молодого юриста, который живет у Синельниковых под видом дяди и
почти никогда
не показывается гостям.
Четвертая рота, в которой имел
честь служить и учиться Александров, звалась… то есть она называлась… ее прозвание, за малый рост, было грубо по смыслу и оскорбительно для слуха. Ни разу Александров
не назвал его никому постороннему, ни даже сестрам и матери. Четвертую роту звали… «блохи». Кличка несправедливая: в самом малорослом юнкере было все-таки
не меньше двух аршин с четырьмя вершками.
«Неужели вы забыли, как я обнимал ваши ноги и целовал ваши колени там, далеко в прекрасной березовой роще?» Она развернула бумажку, вскользь поглядела на нее и, разорвав на множество самых маленьких кусочков, кинула,
не глядя, в камин. Но со следующей
почтой он получил письмецо из города Ялты в свой город Кинешму. Быстрым мелким четким почерком в нем были написаны две строки...
И в тот же вечер этот господин Сердечкин начал строить куры поочередно обеим барышням, еще
не решивши, к чьим ногам положит он свое объемистое сердце. Но эти маленькие девушки,
почти девочки, уже умели с чисто женским инстинктом невинно кокетничать и разбираться в любовной вязи. На все пылкие подходы юнкера они отвечали...
— Нет уж, пожалуйста! Все эти ваши комплименты, и рыцарства, и ухаживанья, все это, пожалуйста, обращайте к Юленьке, а
не к нам. Слишком много
чести!
Только почему же Венсан еще накануне
не уведомил о
чести, которой удостоился?
Утром воины беспрекословно исполнили приказание вождя. И когда они, несмотря на адский ружейный огонь, подплыли
почти к самому острову, то из воды послышался страшный треск, весь остров покосился набок и стал тонуть. Напрасно европейцы молили о пощаде. Все они погибли под ударами томагавков или нашли смерть в озере. К вечеру же вода выбросила труп Черной Пантеры. У него под водою
не хватило дыхания, и он, перепилив корень, утонул. И с тех пор старые жрецы поют в назидание юношам, и так далее и так далее.
«Как же мог Дрозд узнать о моей сюите?.. Откуда? Ни один юнкер — все равно будь он фараон или обер-офицер, портупей или даже фельдфебель — никогда
не позволит себе донести начальству о личной, частной жизни юнкера, если только его дело
не грозило уроном
чести и достоинства училища. Эко какое запутанное положение»…
Александров больше уже
не перечитывал своего так быстро облинявшего творения и
не упивался запахом типографии. Верный обещанию, он в тот же день послал Оленьке по
почте номер «Вечерних досугов»,
не предчувствуя нового грядущего огорчения.
Он был очень самостоятелен и
почти никогда
не дожидался звонка на перемену. Просто доставал надушенный платок из тонкого полотна, отряхивал свою грудь и руки от еле заметных пылинок мела, встряхивал платком и,
не сказав ни слова, уходил, когда ему хотелось.
В эти доли секунды Александров каким-то инстинктивным, летучим глазомером оценивает положение: на предпоследней или последней ступени «зверь» перегонит Жданова. «Ах, если только хоть чуть-чуть нагнать этого долговязого, хоть коснуться рукой и сбить в сторону! Жданов тогда выскочит». Вопрос
не в личной победе, а в поддержании
чести четвертой роты.
«О нет. Все это была
не любовь, так, забава, игра, пустяки, вроде — и то правда — игры в фанты или
почту. Смешное передразнивание взрослых по прочитанным романам. Мимо! Мимо! Прощайте, детские шалости и дурачества!»
И граф Олсуфьев вовсе уже
не был стар и хил. Бодрая героическая музыка выправила его спину и сделала гибкими и послушными его ноги. Да! теперь он был лихой гусар прежних золотых, легендарных времен, гусар-дуэлист и кутила, дважды разжалованный в солдаты за дела
чести, коренной гусар, приятель Бурцева или Дениса Давыдова.
Случалось так, что иногда ее прическа
почти касалась его лица; иногда же он видел ее стройный затылок с тонкими, вьющимися волосами, в которых, точно в паутине, ходили спиралеобразно сияющие золотые лучи. Ему показалось, что ее шея пахнет цветом бузины, тем прелестным ее запахом, который так мил
не вблизи, а издали.
— Э, нет, нет, этого уж, пожалуйста,
не надо, — заторопился Порфирий, заметив, что юнкер опускает руку в карман за деньгами. — Это я за
честь считаю угостить александровского юнкера, а
не так, чтобы с корыстью.
— Мадемуазель,
не угодно ли будет вам сделать мне величайшую
честь и отменное удовольствие протанцевать со мною, вашим покорным слугою, один тур польки?
Само собой разумеется, что письмо пойдет
не по
почте, а каким-нибудь обходным таинственным путем.
— Да упаси меня бог! Да что вы это придумали, господин юнкер? Да ведь меня Петр Алексеевич мигом за это прогонят. А у меня семья, сам-семь с женою и престарелой родительницей. А дойдет до господина генерал-губернатора, так он меня в три счета выселит навсегда из Москвы. Не-ет, сударь, старая история. Имею
честь кланяться. До свиданья-с! — и бежит торопливо следом за своим патроном.
— Тетя Оля? — восклицает он. — Да как же ты ее
не помнишь? Вспомни, пожалуйста. Такая высокая, стройная. У нее еще были заметные усики. И танцевать она очень любила. Возьми, возьми,
почитай повнимательней.
Однако всеобщая зубрежка захватила и его. Но все-таки работал он без особенного старания, рассеянно и небрежно. И причиной этой нерадивой работы была, сама того
не зная, милая, прекрасная, прелестная Зиночка Белышева. Вот уже около трех месяцев,
почти четверть года, прошло с того дня, когда она прислала ему свой портрет, и больше от нее — ни звука, ни послушания, как говорила когда-то нянька Дарья Фоминишна. А написать ей вторично шифрованное письмо он боялся и стыдился.
Когда же, наконец, его губы и нос
почти прикасались к Зининому лицу, выросшему теперь до натуральной величины, то, испытывая сладостный туман во всем теле, Александров жадно хотел поцеловать Зинины губы и
не решался, усилием воли
не позволял себе.
Он отлично знал, что в училище богословие считается предметом
почти необязательным, экзамена по нему
не полагалось.
— Ваша — это
не значит — твоя. Ваша или ваш — это только условное и
не очень почтительное сокращение обычного окончания письма. Занятые люди нередко, вместо того чтобы написать: «теперь, милостивый государь мой, разрешите мне великую
честь покорнейше просить Вас увериться в совершенной преданности, глубоком почтении и неизменной готовности к услугам Вашим покорнейшего слуги Вашего…» Вместо всей этой белиберды канцелярской умный и деловитый человек просто пишет: «Ваш Х.», и все тут.
В этот день (в воскресенье) Александров еще избегал утруждать себя сложными номерами, боясь возвращения боли. Но в понедельник он
почти целый день
не сходил с Патриаршего катка, чувствуя с юношеской радостью, что к нему снова вернулись гибкость, упругость и сила мускулов.
Начали они, когда слегка потемнело. Для начала была пущена ракета. Куда до нее было кривым, маленьким и непослушным ракетишкам Александрова — эта работала и шипела, как паровоз, уходя вверх,
не на жалкие какие-нибудь сто, двести сажен, а на целых две версты, лопнувши так, что показалось, земля вздрогнула и рассыпала вокруг себя массу разноцветных шаров, которые долго плавали, погасая в густо-голубом,
почти лиловом небе. По этому знаку вышло шествие.
Изо всех окон свесились вниз милые девичьи головы, женские фигуры в летних ярких ситцевых одеждах. Мальчишки шныряют вокруг оркестра, чуть
не влезая замурзанными мордочками в оглушительно рявкающий огромный геликон и разевающие рты перед ухающим барабаном. Все военные, попадающие на пути, становятся во фронт и делают
честь знамени. Старый, седой отставной генерал, с георгиевскими петлицами, стоя, провожает батальон глазами. В его лице ласковое умиление, и по щекам текут слезы.
Но это наслаждение слишком коротко, надо его повторить. Александров идет в кондитерскую Филиппова, съедает пирожок с вареньем и возвращается только что пройденным путем, мимо тех же чудесных гренадеров. И на этот раз он ясно видит, что они, отдавая
честь,
не могут удержать на своих лицах добрых улыбок: приязни и поощрения.
Неточные совпадения
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по
почте поздравлять, // Чтоб остальное время года //
Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
И поделом: в разборе строгом, // На тайный суд себя призвав, // Он обвинял себя во многом: // Во-первых, он уж был неправ, // Что над любовью робкой, нежной // Так подшутил вечор небрежно. // А во-вторых: пускай поэт // Дурачится; в осьмнадцать лет // Оно простительно. Евгений, // Всем сердцем юношу любя, // Был должен оказать себя //
Не мячиком предрассуждений, //
Не пылким мальчиком, бойцом, // Но мужем с
честью и с умом.
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; //
Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство // В нем
не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может быть, одно и то же) // Его
честили так и сяк. // Врагов имеет в мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.
Ей рано нравились романы; // Они ей заменяли всё; // Она влюблялася в обманы // И Ричардсона и Руссо. // Отец ее был добрый малый, // В прошедшем веке запоздалый; // Но в книгах
не видал вреда; // Он,
не читая никогда, // Их
почитал пустой игрушкой // И
не заботился о том, // Какой у дочки тайный том // Дремал до утра под подушкой. // Жена ж его была сама // От Ричардсона без ума.
Люблю я очень это слово, // Но
не могу перевести; // Оно у нас покамест ново, // И вряд ли быть ему в
чести. // Оно б годилось в эпиграмме…) // Но обращаюсь к нашей даме. // Беспечной прелестью мила, // Она сидела у стола // С блестящей Ниной Воронскою, // Сей Клеопатрою Невы; // И верно б согласились вы, // Что Нина мраморной красою // Затмить соседку
не могла, // Хоть ослепительна была.