Неточные совпадения
Александров идет в лазарет по длинным, столь давно знакомым рекреационным залам; их полы только
что натерты и знакомо пахнут мастикой, желтым воском и крепким, терпким, но все-таки приятным потом полотеров. Никакие внешние впечатления
не действуют на Александрова с такой силой и так тесно
не соединяются в его памяти с местами и событиями, как запахи. С нынешнего дня и до конца жизни память
о корпусе и запах мастики останутся для него неразрывными.
На дачном танцевальном кругу, в Химках, под Москвою, он был ее постоянным кавалером в вальсе, польке, мазурке и кадрили, уделяя, впрочем, немного благосклонного внимания и ее младшим сестрам, Ольге и Любе. Александров отлично знал
о своей некрасивости и никогда в этом смысле
не позволял себе ни заблуждений, ни мечтаний; но еще с большей уверенностью он
не только знал, но и чувствовал,
что танцует он хорошо: ловко, красиво и весело.
Об ущербе же его императорского величества интереса, вреде и убытке, как скоро
о том уведаю,
не токмо благовременно объявлять, но и всякими мерами отвращать и
не допущать потщуся и всякую вверенную тайность крепко хранить буду, а предпоставленным над мною начальникам во всем,
что к пользе и службе государства касаться будет, надлежащим образом чинить послушание и все по совести своей исправлять и для своей корысти, свойства, дружбы и вражды против службы и присяги
не поступать; от команды и знамени, где принадлежу, хотя в поле, обозе или гарнизоне, никогда
не отлучаться, но за оным, пока жив, следовать буду и во всем так себя вести и поступать, как честному, верному, послушному, храброму и расторопному офицеру (солдату) надлежит.
Вот эта-то стрекоза и могла наболтать
о том,
что было, и
о том,
чего не было. Но какой стыд, какой позор для Александрова! Воспользоваться дружбой и гостеприимством милой, хорошей семьи, уважаемой всей Москвой, и внести в нее потаенный разврат… Нет, уж теперь к Синельниковым нельзя и глаз показать и даже квартиру их на Гороховой надо обегать большим крюком, подобно неудачливому вору.
—
О, какой рыцарский комплимент! Мсье Александров, вы опасный молодой мужчина… Но, к сожалению, из одних комплиментов в наше время шубу
не сошьешь. Я, признаюсь, очень рада тому,
что моя Юленька вышла замуж за достойного человека и сделала прекрасную партию, которая вполне обеспечивает ее будущее. Но, однако, идите к вашим товарищам. Видите, они вас ждут.
— Нет, далеко
не все. Я опять повторяю эти четыре заветные слова. А в доказательство того,
что я вовсе
не порхающий папильон [Мотылек (от фр. papillon).], я скажу вам такую вещь,
о которой
не знают ни моя мать, ни мои сестры и никто из моих товарищей, словом, никто, никто во всем свете.
Александров внимательно рассматривал лицо знаменитого поэта, похожее на кукушечье яйцо и тесной раскраской и формой. Поэт понравился юноше: из него, сквозь давно наигранную позу, лучилась какая-то добрая простота. А театральный жест со столовым ножом Александров нашел восхитительным: так могут делать только люди с яркими страстями,
не боящиеся того,
что о них скажут и подумают обыкновенные людишки.
В голову
не могла ему прийти простая мысль
о том,
что самому Дрозду, или одному из других офицеров училища, или каким-нибудь внеучилищным их знакомым мог попасться под руку воскресный экземпляр «Вечерних досугов».
«Да, — сказал он с горьким мужеством, — твой „Последний дебют“,
о несчастный, похож
не на
что иное, как на те глупые стихи, которые ты написал в семилетнем возрасте...
— И э-Александров. Кто хочет завтракать или обедать в училище, заявите немедленно дежурному для сообщения на кухню. Ровно к восьми вечера все должны быть в училище совершенно готовыми. За опоздание — до конца каникул без отпуска. Рекомендую позаботиться
о внешности. Помните,
что александровцы — московская гвардия и должны отличаться
не только блеском души, но и благородством сапог. Тьфу, наоборот. Затем вы свободны, господа юнкера. Перед отправкой я сам осмотрю вас. Разойдитесь.
И какие-то сладко опьяняющие голоса пели
о том,
что этому томному танцу — танцу-полету —
не будет конца.
Юнкер чувствует,
что теперь наступил самый подходящий момент для комплимента, но он потерялся. Сказать бы: «
О нет, вы гораздо красивее!» Выходит коротко и как-то плоско. «Ваша красота ни с
чем и ни с кем
не сравнима». Нехорошо, похоже на математику. «Вы прелестнее всех на свете». Это, конечно, будет правда, но как-то пахнет штабным писарем. Да уж теперь и поздно. Удобная секунда промелькнула и
не вернется. «Ах, как досадно. Какой я тюлень!»
— Да, вы, вы, вы.
Не нужно ни
о чем говорить. Теперь будем только танцевать вальс. Раз-два-три, — подсчитывала она под темп музыки, и они закружились опять в блаженном воздушном потоке.
Они писали друг другу самые обыкновенные записки
о самых невинных семейных делах, так,
что никому
не пришло бы никогда в голову придраться к их содержанию.
Александров учился всегда с серединными успехами. Недалекое производство представлялось его воображению каким-то диковинным белым чудом,
не имеющим ни формы, ни цвета, ни вкуса, ни запаха. Одной его заботой было окончить с круглым девятью,
что давало права первого разряда и старшинство в чине.
О последнем преимуществе Александров ровно ничего
не понимал, и воспользоваться им ему ни разу в военной жизни так и
не пришлось.
Венсан и Александров каждый вечер ходили в гости друг к другу; сегодня у одного на кровати, завтра — у другого.
О чем же им было говорить с тихим волнением, как
не о своих неугомонных любовях, которыми оба были сладко заражены:
о Зиночке и
о Машеньке, об их словах, об их улыбках, об их кокетстве.
Когда же коньки были приведены в полный порядок, Александров вспомнил
о том,
что он уже давно, уже более года
не занимался благородным спортом бегания на коньках.
А у Александрова
не было ни единой копейки.
О свинская,
о подлая бедность! Неужели придется отказаться?
не прийти? сказать через Венсана,
что заболел мгновенно дифтеритом или сломал ногу?
— Ну говори, рассказывай. Я уж давно чувствую,
что ты какой-то весь смутный и
о чем-то
не переставая думаешь. Скажи, мой светик, скажи откровенно, от матери ведь ничто
не скроется. Чувствую, гложет тебя какая-то забота, дай бог, чтобы
не очень большая. Говори, Алешенька, говори — вдвоем-то мы лучше разберем.
«Да. Хорошо было моим предшественникам, — уныло размышлял Александров, кусая ногти. — Все они небось были трынчики, строевики, послушные ловкачи, знавшие все военные уставы назубок,
не хуже
чем „Отче наш“. Но за мною —
о господи! — за мною-то столько грехов и прорех! И сколько раз этот самый Николай Васильевич Новоселов сажал меня под арест, наряжал на лишнее дневальство и наказывал без отпуска?
На обратном пути он хотел было сделать маленький крюк, чтобы забежать в Екатерининский институт и справиться у Порфирия
о том, как поживает Зиночка Белышева, но вдруг почувствовал,
что у него
не хватит духа.
Юнкера знали, в
чем здесь дело. Берди
не был виноват в том,
что заставлял юнкеров исполнять неисполнимое. Виноват был тот чрезвычайно высокопоставленный генерал, может быть, даже принадлежавший к членам императорской фамилии, которого на смотру в казармах усердные солдаты, да к тому же настреканные начальством на громкую лихость ружейных приемов, так оглушили и одурманили битьем деревянными прикладами
о деревянный пол,
что он мог только сказать с унынием...
— Теперь довольно, — сказал посол и поклонился Паше. Паша сделал то же самое. —
О великий батырь Буздыхан и Кисмет, — сказал посол, — мой владыко, сын солнца, брат луны, повелитель царей, жалует тебе орден великого Клизапомпа и дает тебе новый важный титул. Отныне ты будешь называться
не просто Берди-Паша, а торжественно: Халда, Балда, Берди-Паша. И знай,
что четырехстворчатое имя считается самым высшим титулом в Ниневии. В знак же твоего величия дарую тебе два драгоценных камня: желчный и мочевой.
А, между прочим, нам ни одного слова
не сказали
о том,
чему мы будем учить солдат, кроме ружейных приемов и строя.
Но
что я знаю
о солдате, господи боже, я
о нем решительно ничего
не знаю.
Неточные совпадения
Мои богини!
что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё те же ль вы? другие ль девы, // Сменив,
не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый
не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И
о былом воспоминать?
Чем меньше женщину мы любим, // Тем легче нравимся мы ей // И тем ее вернее губим // Средь обольстительных сетей. // Разврат, бывало, хладнокровный // Наукой славился любовной, // Сам
о себе везде трубя // И наслаждаясь
не любя. // Но эта важная забава // Достойна старых обезьян // Хваленых дедовских времян: // Ловласов обветшала слава // Со славой красных каблуков // И величавых париков.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, //
Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, //
О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года //
Не думали
о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
«
Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «
Что, Таня,
что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим
о старине». — // «
О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти
не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: //
Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
Ее сестра звалась Татьяна… // Впервые именем таким // Страницы нежные романа // Мы своевольно освятим. // И
что ж? оно приятно, звучно; // Но с ним, я знаю, неразлучно // Воспоминанье старины // Иль девичьей! Мы все должны // Признаться: вкусу очень мало // У нас и в наших именах // (
Не говорим уж
о стихах); // Нам просвещенье
не пристало, // И нам досталось от него // Жеманство, — больше ничего.