Неточные совпадения
Пусть мне
скажут, что я кадет,
то есть вроде солдата,
и должен беспрекословно подчиняться приказаниям начальства без всякого рассуждения?
Гораздо позднее узнал мальчик причины внимания к нему начальства. Как только строевая рота вернулась с обеда
и весть об аресте Александрова разнеслась в ней,
то к капитану Яблукинскому быстро явился кадет Жданов
и под честным словом
сказал, что это он, а не Александров, свистнул в строю. А свистнул только потому, что лишь сегодня научился свистать при помощи двух пальцев, вложенных в рот,
и по дороге в столовую не мог удержаться от маленькой репетиции.
Вся семья, по какому-то инстинкту брезгливости, сторонилась от него, хотя мама всегда одергивала Алешу, когда он начинал в глаза Мажанову имитировать его любимые, привычные словечки: «так
сказать», «дело в
том, что», «принципиально»
и еще «с точки зрения».
— Дело в
том, что… —
сказал Мажанов
и, слава богу, ушел.
Александров
и сам не знал, какие слова он
скажет, но шел вперед. В это время ущербленный
и точно заспанный месяц продрался
и выкатился сквозь тяжелые громоздкие облака, осветив их сугробы грязно-белым
и густо-фиолетовым светом. В десяти шагах перед собою Александров смутно увидел в тумане неестественно длинную
и худую фигуру Покорни, который, вместо
того чтобы дожидаться, пятился назад
и говорил преувеличенно громко
и торопливо...
— Нет, далеко не все. Я опять повторяю эти четыре заветные слова. А в доказательство
того, что я вовсе не порхающий папильон [Мотылек (от фр. papillon).], я
скажу вам такую вещь, о которой не знают ни моя мать, ни мои сестры
и никто из моих товарищей, словом, никто, никто во всем свете.
Александров внимательно рассматривал лицо знаменитого поэта, похожее на кукушечье яйцо
и тесной раскраской
и формой. Поэт понравился юноше: из него, сквозь давно наигранную позу, лучилась какая-то добрая простота. А театральный жест со столовым ножом Александров нашел восхитительным: так могут делать только люди с яркими страстями, не боящиеся
того, что о них
скажут и подумают обыкновенные людишки.
В Москве, уже ставши юнкером, Александров нередко встречался с Диодором Ивановичем:
то раза три у него на квартире,
то у сестры Сони в гостинице Фальц-Фейна,
то на улицах, где чаще всего встречаются москвичи.
И всегда на прощанье не забывал Миртов дружески
сказать...
— Ну, теперь идите в роту
и, кстати, возьмите с собою ваш журнальчик. Нельзя
сказать, чтобы очень уж плохо было написано. Мне моя тетушка первая указала на этот номер «Досугов», который случайно купила. Псевдоним ваш оказался чрезвычайно прозрачным, а кроме
того, третьего дня вечером я проходил по роте
и отлично слышал галдеж о вашем литературном успехе. А теперь, юнкер, — он скомандовал, как на учении: — На место. Бегом ма-а-арш.
И кроме
того, я тебе
скажу (тут его голос смягчается), что бал Благородного собрания, это — толкучка, рынок, открытый вход, открытый для всех: купеческие дочки из Замоскворечья, немки, цирюльники, чиновники
и другие шпаки всякие.
— Она
и на меня так же глядела, —
сказал Александров. — Мне даже пришло в голову, что если бы между мной
и ею был стеклянный экран,
то ее взгляд сделал бы в стекле круглую дырочку, как делает пуля. Ах, зачем же вы мне сразу не
сказали?
Хочется юнкеру
сказать и еще кое о чем, более нежном, более интимном; ведь на
то и дружба, чтобы поверять друг другу сердечные секреты.
И вот Александров решается
сказать не излучающимися флюидами, а грубыми, неподатливыми словами
то, что давно уже собиралось
и кипело у него в голове.
— Опустите руку, —
сказал Дрозд. Поглядел долгим ироническим взглядом на юнкера
и ни с
того ни с сего спросил: — А ведь небось ужасно хочется хоть на минутку поехать в город, к портному,
и примерить офицерскую форму?
Это предложение было принято повсюду с величайшей готовностью. К
тому же, надо
сказать, всему училищу было известно, что в этом году производство начнется с большим, против всегдашнего, промедлением. По каким-то важным политическим причинам государь опоздает приехать в Петербург. Лишнее промедление обрекало всех юнкеров на длительную скуку. Сугубая травля обещала некоторые развлечения,
и она вышла действительно неслыханно разнообразной
и блестящей.
Юнкера знали, в чем здесь дело. Берди не был виноват в
том, что заставлял юнкеров исполнять неисполнимое. Виноват был
тот чрезвычайно высокопоставленный генерал, может быть, даже принадлежавший к членам императорской фамилии, которого на смотру в казармах усердные солдаты, да к
тому же настреканные начальством на громкую лихость ружейных приемов, так оглушили
и одурманили битьем деревянными прикладами о деревянный пол, что он мог только
сказать с унынием...
— Теперь довольно, —
сказал посол
и поклонился Паше. Паша сделал
то же самое. — О великий батырь Буздыхан
и Кисмет, —
сказал посол, — мой владыко, сын солнца, брат луны, повелитель царей, жалует тебе орден великого Клизапомпа
и дает тебе новый важный титул. Отныне ты будешь называться не просто Берди-Паша, а торжественно: Халда, Балда, Берди-Паша.
И знай, что четырехстворчатое имя считается самым высшим титулом в Ниневии. В знак же твоего величия дарую тебе два драгоценных камня: желчный
и мочевой.
Новоиспеченный Халда, Балда, Берди-Паша глубоко поклонился послу, посол сделал
то же
и потом
сказал...
А, между прочим, нам ни одного слова не
сказали о
том, чему мы будем учить солдат, кроме ружейных приемов
и строя.
Когда придет к тебе товарищ
и скажет: «А вот я вам какую сногсшибательную новость расскажу про товарища Х.» —
то ты спроси его: «А вы отважетесь рассказать эту новость в глаза этого самого господина?»
И если он ответит: «Ах нет, этого вы ему, пожалуйста, не передавайте, это секрет» — тогда громко
и ясно ответьте ему: «Потрудитесь эту новость оставить при себе. Я не хочу ее слушать».
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов //
Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, //
И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Но
те, которым в дружной встрече // Я строфы первые читал… // Иных уж нет, а
те далече, // Как Сади некогда
сказал. // Без них Онегин дорисован. // А
та, с которой образован // Татьяны милый идеал… // О много, много рок отъял! // Блажен, кто праздник жизни рано // Оставил, не допив до дна // Бокала полного вина, // Кто не дочел ее романа //
И вдруг умел расстаться с ним, // Как я с Онегиным моим.
Когда бы жизнь домашним кругом // Я ограничить захотел; // Когда б мне быть отцом, супругом // Приятный жребий повелел; // Когда б семейственной картиной // Пленился я хоть миг единой, — //
То, верно б, кроме вас одной, // Невесты не искал иной. //
Скажу без блесток мадригальных: // Нашед мой прежний идеал, // Я, верно б, вас одну избрал // В подруги дней моих печальных, // Всего прекрасного в залог, //
И был бы счастлив… сколько мог!
Всё
тот же ль он иль усмирился? // Иль корчит так же чудака? //
Скажите, чем он возвратился? // Что нам представит он пока? // Чем ныне явится? Мельмотом, // Космополитом, патриотом, // Гарольдом, квакером, ханжой, // Иль маской щегольнет иной, // Иль просто будет добрый малой, // Как вы да я, как целый свет? // По крайней мере мой совет: // Отстать от моды обветшалой. // Довольно он морочил свет… // — Знаком он вам? —
И да
и нет.
«Ужели, — думает Евгений, — // Ужель она? Но точно… Нет… // Как! из глуши степных селений…» //
И неотвязчивый лорнет // Он обращает поминутно // На
ту, чей вид напомнил смутно // Ему забытые черты. // «
Скажи мне, князь, не знаешь ты, // Кто там в малиновом берете // С послом испанским говорит?» // Князь на Онегина глядит. // «Ага! давно ж ты не был в свете. // Постой, тебя представлю я». — // «Да кто ж она?» — «Жена моя».