Неточные совпадения
И
так как у Ромашова была немножко смешная, наивная привычка, часто свойственная очень молодым людям, думать о
самом себе в третьем лице, словами шаблонных романов, то и теперь он произнес внутренно...
В бедном еврейском местечке не было ни одного ресторана. Клубы, как военный,
так и гражданский, находились в
самом жалком, запущенном виде, и поэтому вокзал служил единственным местом, куда обыватели ездили частенько покутить и встряхнуться и даже поиграть в карты. Ездили туда и дамы к приходу пассажирских поездов, что служило маленьким разнообразием в глубокой скуке провинциальной жизни.
Эта картина вышла в воображении
такой живой и яркой, что Ромашов, уже давно шагавший частыми, большими шагами и глубоко дышавший, вдруг задрожал и в ужасе остановился на месте со сжатыми судорожно кулаками и бьющимся сердцем. Но тотчас же, слабо и виновато улыбнувшись
самому себе в темноте, он съежился и продолжал путь.
И все-таки Ромашов в эту секунду успел по своей привычке подумать о
самом себе картинно в третьем лице...
Ромашову казалось, что голос у него какой-то чужой и
такой сдавленный, точно в горле что-то застряло. «Каким я, должно быть, кажусь жалким!» — подумал он, но тотчас же успокоил себя тем обычным приемом, к которому часто прибегают застенчивые люди: «Ведь это всегда, когда конфузишься, то думаешь, что все это видят, а на
самом деле только тебе это заметно, а другим вовсе нет».
— Постой, девочка, а ведь я и в
самом деле не все помню. Боевой порядок? Боевой порядок должен быть
так построен, чтобы он как можно меньше терял от огня, потом, чтобы было удобно командовать. Потом… постой…
Тогда у нас не будет в офицерской среде карточных шулеров как Арчаковский, или беспросыпных пьяниц, вроде вашего Назанского; тогда
само собой выведется амикошонство, фамильярное зубоскальство в собрании, при прислуге, это ваше взаимное сквернословие, пускание в голову друг друга графинов, с целью все-таки не попасть, промахнуться.
— Василий Нилыч, я удивляюсь вам, — сказал он, взяв Назанского за обе руки и крепко сжимая их. — Вы —
такой талантливый, чуткий, широкий человек, и вот… точно нарочно губите себя. О нет, нет, я не смею читать вам пошлой морали… Я
сам… Но что, если бы вы встретили в своей жизни женщину, которая сумела бы вас оценить и была бы вас достойна. Я часто об этом думаю!..
— Но вы
сами сделали все, чтобы привести наше знакомство к
такому печальному концу.
Есть в армии два
таких промежуточных звания — батальонного и бригадного командиров: начальники эти всегда находятся в
самом неопределенном и бездеятельном положении.
«Что же мне остается делать в
таком случае? — сурово, почти злобно спросил он
самого себя.
— И-и пре-екрасно.
Самое лучшее. Желаю и впредь
так же.
Он всегда говорил
таким ломаным, вычурным тоном, подражая, как он
сам думал, гвардейской золотой молодежи. Он был о себе высокого мнения, считая себя знатоком лошадей и женщин, прекрасным танцором и притом изящным, великосветским, но, несмотря на свои двадцать четыре года, уже пожившим и разочарованным человеком. Поэтому он всегда держал плечи картинно поднятыми кверху, скверно французил, ходил расслабленной походкой и, когда говорил, делал усталые, небрежные жесты.
Раиса Александровна тем временем говорила язвительным тоном, задыхаясь от злобы, но делая
такую улыбку, как будто бы разговор шел о
самых веселых и приятных вещах...
— Ну, как же. За стрельбу наша дивизия попала в заграничные газеты. Десять процентов свыше отличного — от, извольте. Однако и жулили мы, б-батюшки мои! Из одного полка в другой брали взаймы хороших стрелков. А то, бывало, рота стреляет
сама по себе, а из блиндажа младшие офицеры жарят из револьверов. Одна рота
так отличилась, что стали считать, а в мишени на пять пуль больше, чем выпустили. Сто пять процентов попадания. Спасибо, фельдфебель успел клейстером замазать.
— Скажит-те пож-жалуйста! — тонко пропел Слива. — Видали мы
таких миндальников, не беспокойтесь.
Сами через год, если только вас не выпрут из полка, будете по мордасам щелкать. В а-атличнейшем виде. Не хуже меня.
— Охота вам было ввязываться? — примирительно заговорил Веткин, идя рядом с Ромашовым. —
Сами видите, что эта слива не из сладких. Вы еще не знаете его, как я знаю. Он вам
таких вещей наговорит, что не будете знать, куда деваться. А возразите, — он вас под арест законопатит.
— Посмотрите
сами в уставе. — Як я унтер-офицер, то я и устав знаю лучше вашего. Скаж-жите! Всякий вольный определяющийся задается на макароны. А может, я
сам захочу податься в юнкерское училище на обучение? Почему вы знаете? Что это
такое за хоругь? хе-руг-ва! А отнюдь не хоругь. Свяченая воинская херугва, вроде как образ.
«
Так сегодня,
так будет завтра и послезавтра. Все одно и то же до
самого конца моей жизни, — думал Ромашов, ходя от взвода к взводу. — Бросить все, уйти?.. Тоска!..»
И он принялся быстро перебирать в памяти все впечатления дня в обратном порядке. Магазин Свидерского; духи; нанял извозчика Лейбу — он чудесно ездит; справляется на почте, который час; великолепное утро; Степан… Разве в
самом деле Степан? Но нет — для Степана лежит отдельно в кармане приготовленный рубль. Что же это
такое? Что?
Вскоре пикник кончился. Ночь похолодела, и от реки потянуло сыростью. Запас веселости давно истощился, и все разъезжались усталые. Недовольные, не скрывая зевоты. Ромашов опять сидел в экипаже против барышень Михиных и всю дорогу молчал. В памяти его стояли черные спокойные деревья, и темная гора, и кровавая полоса зари над ее вершиной, и белая фигура женщины, лежавшей в темной пахучей траве. Но все-таки сквозь искреннюю, глубокую и острую грусть он время от времени думал про
самого себя патетически...
— Не
так, не
так, не
так, не
так! — горячился корпусный командир, дергаясь на седле. — Совсем не
так! Братцы, слушай меня. Коли от сердца, в
самую середку, штык до трубки. Рассердись! Ты не хлебы в печку сажаешь, а врага колешь…
Теперь Ромашов один. Плавно и упруго, едва касаясь ногами земли, приближается он к заветной черте. Голова его дерзко закинута назад и гордым вызовом обращена влево. Во всем теле у него
такое ощущение легкости и свободы, точно он получил неожиданную способность летать. И, сознавая себя предметом общего восхищения, прекрасным центром всего мира, он говорит
сам себе в каком-то радужном, восторженном сне...
«Ну, что ж, и пускай слышали,
так мне и надо, и пускай, — с острой ненавистью к
самому себе подумал Ромашов.
«Сейчас будет
самое неприятное!» — подумал Ромашов. Сердце у него тоскливо заныло от тревожного предчувствия. Но он все-таки покорно подымался кверху.
Они не подали друг другу рук, а только притронулись к козырькам. Но когда Ромашов глядел на удаляющийся в пыли белый крепкий затылок Николаева, он вдруг почувствовал себя
таким оставленным всем миром и
таким внезапно одиноким, как будто от его жизни только что отрезали что-то
самое большое,
самое главное.
Так он говорил, и в то же время у него в
самых тайниках души шевелилась лукаво-невинная мысль, что его терпеливая покорность растрогает и смягчит всевидящего Бога, и тогда вдруг случится чудо, от которого все сегодняшнее — тягостное и неприятное — окажется лишь дурным сном.
— Во-от посылает той
самый черт до того солдата
самого свово главное вовшебника. Вот приходит той вов-шебник и говурит: «Солдат, а солдат, я тебя зъем!» А солдат ему отвечает и говорит: «Ни, ты меня не можешь зъесть,
так что я и
сам вовшебник!»
«Каким образом может существовать сословие, — спрашивал
сам себя Ромашов, — которое в мирное время, не принося ни одной крошечки пользы, поедает чужой хлеб и чужое мясо, одевается в чужие одежды, живет в чужих домах, а в военное время — идет бессмысленно убивать и калечить
таких же людей, как они
сами?»
Иногда, когда ему приходилось читать хорошую книгу, проникнутую истинным вдохновением, он мучительно думал: «Боже мой, ведь это
так просто, я
сам это думал и чувствовал.
С
такими мыслями он часто бродил теперь по городу в теплые ночи конца мая. Незаметно для
самого себя он избирал все одну и ту же дорогу — от еврейского кладбища до плотины и затем к железнодорожной насыпи. Иногда случалось, что, увлеченный этой новой для него страстной головной работой, он не замечал пройденного пути, и вдруг, приходя в себя и точно просыпаясь, он с удивлением видел, что находится на другом конце города.
В
самом конце мая в роте капитана Осадчего повесился молодой солдат, и, по странному расположению судьбы, повесился в то же
самое число, в которое в прошлом году произошел в этой роте
такой же случай.
— Друг, руку твою! Институтка. Люблю в тебе я прошлое страданье и юность улетевшую мою. Сейчас Осадчий
такую вечную память вывел, что стекла задребезжали. Ромашевич, люблю я, братец, тебя! Дай я тебя поцелую, по-настоящему, по-русски, в
самые губы!
— Вот
так и все они, даже
самые лучшие,
самые нежные из них, прекрасные отцы и внимательные мужья, — все они на службе делаются низменными, трусливыми, злыми, глупыми зверюшками.
Говорю вам
так, потому что я
сам попробовал воли, и если вернулся назад, в загаженную клетку, то виною тому… ну, да ладно… все равно, вы понимаете.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу
такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен
сам собой.
В красавиц он уж не влюблялся, // А волочился как-нибудь; // Откажут — мигом утешался; // Изменят — рад был отдохнуть. // Он их искал без упоенья, // А оставлял без сожаленья, // Чуть помня их любовь и злость. //
Так точно равнодушный гость // На вист вечерний приезжает, // Садится; кончилась игра: // Он уезжает со двора, // Спокойно дома засыпает // И
сам не знает поутру, // Куда поедет ввечеру.
Ужель та
самая Татьяна, // Которой он наедине, // В начале нашего романа, // В глухой, далекой стороне, // В благом пылу нравоученья // Читал когда-то наставленья, // Та, от которой он хранит // Письмо, где сердце говорит, // Где всё наруже, всё на воле, // Та девочка… иль это сон?.. // Та девочка, которой он // Пренебрегал в смиренной доле, // Ужели с ним сейчас была //
Так равнодушна,
так смела?
Расстроено оно было скотскими падежами, плутами приказчиками, неурожаями, повальными болезнями, истребившими лучших работников, и, наконец, бестолковьем
самого помещика, убиравшего себе в Москве дом в последнем вкусе и убившего на эту уборку все состояние свое до последней копейки,
так что уж не на что было есть.
Учителей у него было немного: большую часть наук читал он
сам. И надо сказать правду, что, без всяких педантских терминов, огромных воззрений и взглядов, которыми любят пощеголять молодые профессора, он умел в немногих словах передать
самую душу науки,
так что и малолетнему было очевидно, на что именно она ему нужна, наука. Он утверждал, что всего нужнее человеку наука жизни, что, узнав ее, он узнает тогда
сам, чем он должен заняться преимущественнее.