Неточные совпадения
В третьем взводе произошло серьезное замешательство. Молодой солдат Мухамеджинов, татарин, едва понимавший и говоривший по-русски, окончательно был сбит с толку подвохами своего начальства — и настоящего и воображаемого. Он вдруг рассвирепел, взял ружье на
руку и на все убеждения и приказания отвечал одним решительным словом...
— Что нового? Ничего нового. Сейчас, вот только что, застал полковой командир
в собрании подполковника Леха. Разорался на него так, что на соборной площади было слышно. А Лех пьян, как змий, не может папу-маму выговорить. Стоит на месте и качается,
руки за спину заложил. А Шульгович как рявкнет на него: «Когда разговариваете с полковым командиром, извольте
руки на заднице не держать!» И прислуга здесь же была.
Он не договорил, но так крепко сжал
в кулак свою маленькую
руку, державшую поводья, что она задрожала. Лбов вдруг затрясся от смеха и прыснул.
Ромашов вытащил шашку из ножен и сконфуженно поправил
рукой очки. Он был среднего роста, худощав, и хотя довольно силен для своего сложения, но от большой застенчивости неловок. Фехтовать на эспадронах он не умел даже
в училище, а за полтора года службы и совсем забыл это искусство. Занеся высоко над головой оружие, он
в то же время инстинктивно выставил вперед левую
руку.
— Он сделал несколько быстрых кругообразных движений кистью правой
руки, и клинок шашки превратился над его головой
в один сплошной сверкающий круг.
Он не договорил, устало махнул
рукой и, повернувшись спиной к молодому офицеру, весь сгорбившись, опустившись, поплелся домой,
в свою грязную, старческую холостую квартиру.
Взять только себя
в руки.
Ромашов, который теперь уже не шел, а бежал, оживленно размахивая
руками, вдруг остановился и с трудом пришел
в себя. По его спине, по
рукам и ногам, под одеждой, по голому телу, казалось, бегали чьи-то холодные пальцы, волосы на голове шевелились, глаза резало от восторженных слез. Он и сам не заметил, как дошел до своего дома, и теперь, очнувшись от пылких грез, с удивлением глядел на хорошо знакомые ему ворота, на жидкий фруктовый сад за ними и на белый крошечный флигелек
в глубине сада.
Глядя ему
в глаза внимательно и ясно, она, по обыкновению, энергично пожала своей маленькой, теплой и мягкой
рукой его холодную
руку.
Не оборачиваясь назад, глядя
в раскрытую перед ним книгу, Николаев протянул Ромашову
руку через плечо и сказал спокойным, густым голосом...
Он сел на кресло рядом с Шурочкой, которая, быстро мелькая крючком, вязала какое-то кружево. Она никогда не сидела без дела, и все скатерти, салфеточки, абажуры и занавески
в доме были связаны ее
руками.
У него было такое впечатление, как будто Николаев с удовольствием выгоняет его из дому. Но тем не менее, прощаясь с ним нарочно раньше, чем с Шурочкой, он думал с наслаждением, что вот сию минуту он почувствует крепкое и ласкающее пожатие милой женской
руки. Об этом он думал каждый раз уходя. И когда этот момент наступил, то он до такой степени весь ушел душой
в это очаровательное пожатие, что не слышал, как Шурочка сказала ему...
Ромашов вышел на крыльцо. Ночь стала точно еще гуще, еще чернее и теплее. Подпоручик ощупью шел вдоль плетня, держась за него
руками, и дожидался, пока его глаза привыкнут к мраку.
В это время дверь, ведущая
в кухню Николаевых, вдруг открылась, выбросив на мгновение
в темноту большую полосу туманного желтого света. Кто-то зашлепал по грязи, и Ромашов услышал сердитый голос денщика Николаевых, Степана...
Подняв глаза к небу и крепко прижав
руку к груди, он с жаром сказал про себя: «Клянусь, клянусь, что
в последний раз приходил к ним. Не хочу больше испытывать такого унижения. Клянусь!»
— Кто это? — спокойно, точно он ожидал оклика, спросил Назанский, высунувшись наружу через подоконник. — А, это вы, Георгий Алексеич? Подождите: через двери вам будет далеко и темно. Лезьте
в окно. Давайте вашу
руку.
— Здравствуйте, мой дорогой, — сказал Назанский, крепко пожимая и встряхивая
руку Ромашова и глядя ему прямо
в глаза задумчивыми, прекрасными голубыми глазами. — Садитесь-ка вот здесь, на кровать. Вы слышали, что я подал рапорт о болезни?
Назанский прошелся по комнате, засунув
руки в карманы. Сделав два конца, он заговорил, точно продолжая только что прерванную беседу...
Он
в волнении схватил себя
руками за волосы и опять метнулся
в угол, но, дойдя до него, остановился, повернулся лицом к Ромашову и весело захохотал. Подпоручик с тревогой следил за ним.
А потом она, как будто незаметно, все поглядывая
в окошечко, глядь — и забудет
руку на стойке, а он возьмет ее
в свои
руки и перебирает палец за пальцем.
Назанский опять подошел к поставцу. Но он не пил, а, повернувшись спиной к Ромашову, мучительно тер лоб и крепко сжимал виски пальцами правой
руки. И
в этом нервном движении было что-то жалкое, бессильное, приниженное.
Дни, месяцы, годы употреблять все силы изобретательности и настойчивости, и вот — великий, умопомрачительный восторг: у тебя
в руках ее платок, бумажка от конфеты, оброненная афиша.
— Василий Нилыч, я удивляюсь вам, — сказал он, взяв Назанского за обе
руки и крепко сжимая их. — Вы — такой талантливый, чуткий, широкий человек, и вот… точно нарочно губите себя. О нет, нет, я не смею читать вам пошлой морали… Я сам… Но что, если бы вы встретили
в своей жизни женщину, которая сумела бы вас оценить и была бы вас достойна. Я часто об этом думаю!..
Точно это письмо и ему давало
в руки какую-то таинственную, незримую нить, идущую
в будущее.
Таким образом, офицерам даже некогда было серьезно относиться к своим обязанностям. Обыкновенно весь внутренний механизм роты приводил
в движение и регулировал фельдфебель; он же вел всю канцелярскую отчетность и держал ротного командира незаметно, но крепко,
в своих жилистых, многоопытных
руках. На службу ротные ходили с таким же отвращением, как и субалтерн-офицеры, и «подтягивали фендриков» только для соблюдения престижа, а еще реже из властолюбивого самодурства.
Он взял ее протянутую через окно маленькую
руку, крепко облитую коричневой перчаткой, и смело поцеловал ее сначала сверху, а потом снизу,
в сгибе,
в кругленькую дырочку над пуговицами. Он никогда не делал этого раньше, но она бессознательно, точно подчиняясь той волне восторженной отваги, которая так внезапно взмыла
в нем, не противилась его поцелуям и только глядела на него со смущенным удивлением и улыбаясь.
Ромашов молча поклонился и пожал протянутую ему
руку, большую, пухлую и холодную
руку. Чувство обиды у него прошло, но ему не было легче. После сегодняшних утренних важных и гордых мыслей он чувствовал себя теперь маленьким, жалким, бледным школьником, каким-то нелюбимым, робким и заброшенным мальчуганом, и этот переход был постыден. И потому-то, идя
в столовую вслед за полковником, он подумал про себя, по своей привычке,
в третьем лице: «Мрачное раздумье бороздило его чело».
Пристально и бесцеремонно разглядывая Ромашова снизу вверх, через верх очков, она протянула ему и ткнула прямо
в губы свою крошечную, темную, всю сморщенную
руку, похожую на кусочек мощей.
Шульгович сложил ладони
рук в трубу около рта и закричал старушке
в самое ухо...
Ромашов сидел за обедом неловкий, стесненный, не зная, куда девать
руки, большею частью держа их под столом и заплетая
в косички бахромку скатерти.
«Славный Гайнан, — подумал подпоручик, идя
в комнату. А я вот не смею пожать ему
руку. Да, не могу, не смею. О, черт! Надо будет с нынешнего дня самому одеваться и раздеваться. Свинство заставлять это делать за себя другого человека».
Какая ласка чувствовалась
в прикосновении их маленьких
рук, их шарфов и вееров!..
Ромашов отыскал поручика Бобетинского и подошел к нему. Бобетинский стоял около стола, засунув
руки в карманы брюк, раскачиваясь на носках и на каблуках и щуря глаза от дыма папироски. Ромашов тронул его за рукав.
— Гето… ты подожди… ты повремени, — перебил его старый и пьяный подполковник Лех, держа
в одной
руке рюмку, а кистью другой
руки делая слабые движения
в воздухе, — ты понимаешь, что такое честь мундира?.. Гето, братец ты мой, такая штука… Честь, она. Вот, я помню, случай у нас был
в Темрюкском полку
в тысячу восемьсот шестьдесят втором году.
— Я только, господа… Я, господа, может быть, ошибаюсь, — заговорил он, заикаясь и смущенно комкая свое безбородое лицо
руками. — Но, по-моему, то есть я полагаю… нужно
в каждом отдельном случае разбираться. Иногда дуэль полезна, это безусловно, и каждый из нас, конечно, выйдет к барьеру. Безусловно. Но иногда, знаете, это… может быть, высшая честь заключается
в том, чтобы… это… безусловно простить… Ну, я не знаю, какие еще могут быть случаи… вот…
Два-три молодых офицера встали, чтобы идти
в залу, другие продолжали сидеть и курить и разговаривать, не обращая на кокетливую даму никакого внимания; зато старый Лех косвенными мелкими шажками подошел к пей и, сложив
руки крестом и проливая себе на грудь из рюмки водку, воскликнул с пьяным умилением...
— Миль пардон, мадам [Тысяча извинений, сударыня (франц.).]. Се ма фот!.. Это моя вина! — воскликнул Бобетинский, подлетая к ней. На ходу он быстро шаркал ногами, приседал, балансировал туловищем и раскачивал опущенными
руками с таким видом, как будто он выделывал подготовительные па какого-то веселого балетного танца. — Ваш-шу
руку. Вотр мэн, мадам. Господа,
в залу,
в залу!
Он держал ее
руку точно пришпиленной к своему левому бедру; она же томно опиралась подбородком на другую
руку, лежавшую у него на плече, а голову повернула назад, к зале,
в манерном и неестественном положении.
Олизар сделал полупоклон, звякнул шпорами и провел
рукой по усам
в одну и
в другую сторону.
Он пошел опять
в столовую. Там Осадчий и товарищ Ромашова по роте, Веткин, провожали под
руки к выходным дверям совершенно опьяневшего Леха, который слабо и беспомощно мотал головой и уверял, что он архиерей. Осадчий с серьезным лицом говорил рокочущей октавой, по-протодьяконски...
Еще издали заметив подпоручика, Слива командовал роте «смирно», точно устраивая опоздавшему иронически-почетную встречу, а сам неподвижно, с часами
в руках, следил, как Ромашов, спотыкаясь от стыда и путаясь
в шашке, долго не мог найти своего места.
Против обыкновения, Слива почти не обратил на него внимания и не выкинул ни одной из своих штучек. Только когда Ромашов остановился
в шаге от него, с почтительно приложенной
рукой к козырьку и сдвинутыми вместе ногами, он сказал, подавая ему для пожатия свои вялые пальцы, похожие на пять холодных сосисок...
Став
руками на их концы, он
в три приема раскачался, и вдруг, описав всем телом полный круг, так что на один момент его ноги находились прямо над головой, он с силой оттолкнулся от брусьев, пролетел упругой дугой на полторы сажени вперед, перевернулся
в воздухе и ловко, по-кошачьи, присел на землю.
Шаповаленко вытянулся
в струнку и приложил
руку к козырьку.
В его глазах, ставших сразу по-солдатски бессмысленными, дрожала, однако, чуть заметная насмешливая улыбка.
— Если ты, примерно, Бондаренко, стоишь у строю с ружом, а к тебе подходит начальство и спрашивает: «Что у тебя
в руках, Бондаренко?» Что ты должен отвечать?
Рядом занимается со своим взводом Шаповаленко. Расхаживая между скамейками, он певучим тонким голосом задает вопросы по солдатской памятке, которую держит
в руках.
— Часовой есть солдат, поставленный на какой-либо пост с оружием
в руках.
— Плюньте, Юрий Алексеевич, — сказал он Ромашову, беря его под
руку. — Стоит ли? Вот кончим учение, пойдем
в собрание, тяпнем по рюмке, и все пройдет. А?
Письмо дрожало
в руках у Ромашова, когда он его читал. Уже целую неделю не видал он милого, то ласкового, то насмешливого, то дружески-внимательного лица Шурочки, не чувствовал на себе ее нежного и властного обаяния. «Сегодня!» — радостно сказал внутри его ликующий шепот.
Полковник Брем, одетый
в кожаную шведскую куртку, стоял у окна, спиною к двери, и не заметил, как вошел Ромашов. Он возился около стеклянного аквариума, запустив
в него
руку по локоть. Ромашов должен был два раза громко прокашляться, прежде чем Брем повернул свое худое, бородатое, длинное лицо
в старинных черепаховых очках.
Он сунул
руку за загородку. Из круглой дверки тотчас же высунулась маленькая разъяренная мордочка с разинутой пастью,
в которой сверкали белые острые зубки. Хорек быстро то показывался, то прятался, сопровождая это звуками, похожими на сердитый кашель.