Неточные совпадения
— А то вот еще бывает, —
начал таинственно Ромашов, — и опять-таки в детстве это
было гораздо ярче. Произношу я какое-нибудь слово и стараюсь тянуть его как можно дольше. Растягиваю бесконечно каждую букву. И вдруг на один момент мне сделается так странно, странно, как будто бы все вокруг меня исчезло. И тогда мне делается удивительно, что это я говорю, что я живу, что я думаю.
Между ними там и сям возвышались стройные, прямые тополи с ветками, молитвенно устремленными вверх, в небо, и широко раскидывали свои мощные купообразные вершины старые каштаны; деревья
были еще пусты и чернели голыми сучьями, но уже
начинали, едва заметно для глаза, желтеть первой, пушистой, радостной зеленью.
— Нехорошо-с, —
начал командир рычащим басом, раздавшимся точно из глубины его живота, и сделал длинную паузу. — Стыдно-с! — продолжал он, повышая голос. — Служите без году неделю, а
начинаете хвостом крутить. Имею многие основания
быть вами недовольным. Помилуйте, что же это такое? Командир полка делает ему замечание, а он, несчастный прапорщик, фендрик, позволяет себе возражать какую-то ерундистику. Безобразие! — вдруг закричал полковник так оглушительно, что Ромашов вздрогнул. — Немысленно! Разврат!
Казармы для помещения полка только что
начали строить на окраине местечка, за железной дорогой, на так называемом выгоне, а до их окончания полк со всеми своими учреждениями
был расквартирован но частным квартирам.
Он прошел в столовую. Там уже набралось много народа; почти все места за длинным, покрытым клеенкой столом
были заняты. Синий табачный дым колыхался в воздухе. Пахло горелым маслом из кухни. Две или три группы офицеров уже
начинали выпивать и закусывать. Кое-кто читал газеты. Густой и пестрый шум голосов сливался со стуком ножей, щелканьем бильярдных шаров и хлопаньем кухонной двери. По ногам тянуло холодом из сеней.
Затем, в самом
начале рассказа, подпоручик Михин заявили под шумок о своем собственном мнении, но ввиду недостаточности голосовых средств и свойственной им целомудренной стыдливости мнение это выслушано не
было.
Держа одной рукой рюмку, а свободной рукой размахивая так, как будто бы он управлял хором, и мотая опущенной головой, Лех
начал рассказывать один из своих бесчисленных рассказов, которыми он
был нафарширован, как колбаса ливером, и которых он никогда не мог довести до конца благодаря вечным отступлениям, вставкам, сравнениям и загадкам.
Как и всегда бывало на полковых собраниях, кавалеров оказалось вчетверо меньше, чем дам, и
начало вечера обещало
быть скучным.
— Н-ну! Долго я тебя
буду ждать, пока ты соберешься? —
начинает сердиться Сероштан.
«Но не
будем унывать! — говорил сам себе Ромашов. — Переберем в памяти всех офицеров.
Начнем с ротных. По порядку. Первая рота — Осадчий».
К нему уже летел карьером полковой адъютант. Лицо Федоровского
было красно и перекошено злостью, нижняя челюсть прыгала. Он задыхался от гнева и от быстрой скачки. Еще издали он
начал яростно кричать… захлебываясь и давясь словами...
Так случилось и после этого самоубийства. Первым
начал Осадчий. Как раз подошло несколько дней праздников подряд, и он в течение их вел в собрании отчаянную игру и страшно много
пил. Странно: огромная воля этого большого, сильного и хищного, как зверь, человека увлекла за собой весь полк в какую-то вертящуюся книзу воронку, и во все время этого стихийного, припадочного кутежа Осадчий с цинизмом, с наглым вызовом, точно ища отпора и возражения, поносил скверными словами имя самоубийцы.
— Скажите нам, подпоручик Ромашов, —
начал Осадчий веско, с растяжкой, — где вы изволили
быть до того, как приехали в собрание в таком невозможном виде?
Ромашов несвязно, но искренно и подробно рассказал о вчерашней истории. Он уже
начал было угловато и стыдливо говорить о том раскаянии, которое он испытывает за свое вчерашнее поведение, но его прервал капитан Петерсон. Потирая, точно при умывании, свои желтые костлявые руки с длинными мертвыми пальцами и синими ногтями, он сказал усиленно-вежливо, почти ласково, тонким и вкрадчивым голосом...
Начало его
было смиренно, красиво и трогательно.