Неточные совпадения
— Виноват, ваше благородие! — крикнул денщик, внезапно с грохотом выскочив из сеней. Но тотчас же он заговорил совершенно другим, простым
и добродушным тоном: — Забыл сказать. Тебе от барыни Петерсон
письма пришла. Денщик принес, велел тебе ответ писать.
От
письма пахло знакомым духами — персидской сиренью; капли этих духов желтыми пятнами засохли кое-где на бумаге,
и под ними многие буквы расплылись в разные стороны.
Он со злобным наслаждением разорвал
письмо пополам, потом сложил
и разорвал на четыре части,
и еще,
и еще,
и когда, наконец, руками стало трудно рвать, бросил клочки под стол, крепко стиснув
и оскалив зубы.
Я вам прочту ее единственное
письмо — первое
и последнее, которое она мне написала.
Что-то, казалось, постороннее ударило Ромашову в голову,
и вся комната пошатнулась перед его глазами.
Письмо было написано крупным, нервным, тонким почерком, который мог принадлежать только одной Александре Петровне — так он был своеобразен, неправилен
и изящен. Ромашов, часто получавший от нее записки с приглашениями на обед
и на партию винта, мог бы узнать этот почерк из тысяч различных
писем.
Прощайте. Мысленно целую вас в лоб… как покойника, потому что вы умерли для меня. Советую это
письмо уничтожить. Не потому, чтобы я чего-нибудь боялась, но потому, что с временем оно будет для вас источником тоски
и мучительных воспоминаний. Еще раз повторяю…»
— Фу, какое недоразумение! Мы с вами совсем удалились от темы.
Письмо, которое я вам показал, писано сто лет тому назад,
и эта женщина живет теперь где-то далеко, кажется, в Закавказье… Итак, на чем же мы остановились?
«Я знаю, что мне теперь делать! — говорилось в
письме. — Если только я не умру на чахотку от вашего подлого поведения, то, поверьте, я жестоко отплачу вам. Может быть, вы думаете, что никто не знает, где вы бываете каждый вечер? Слепец!
И у стен есть уши. Мне известен каждый ваш шаг. Но, все равно, с вашей наружностью
и красноречием вы там ничего не добьетесь, кроме того, что N вас вышвырнет за дверь, как щенка. А со мною советую вам быть осторожнее. Я не из тех женщин, которые прощают нанесенные обиды.
Глупостью, пошлостью, провинциальным болотом
и злой сплетней повеяло на Ромашова от этого безграмотного
и бестолкового
письма.
И сам себе он показался с ног до головы запачканным тяжелой, несмываемой грязью, которую на него наложила эта связь с нелюбимой женщиной — связь, тянувшаяся почти полгода. Он лег в постель, удрученный, точно раздавленный всем нынешним днем,
и, уже засыпая, подумал про себя словами, которые он слышал вечером от Назанского...
Они строили заплату на заплате, хватая деньги в одном месте, чтобы заткнуть долг в другом; многие из них решались —
и чаще всего по настоянию своих жен — заимствовать деньги из ротных сумм или из платы, приходившейся солдатам за вольные работы; иные по месяцам
и даже годам задерживали денежные солдатские
письма, которые они, по правилам, должны были распечатывать.
— Да
и вообще ваше поведение… — продолжал жестоким тоном Шульгович. — Вот вы в прошлом году, не успев прослужить
и года, просились, например, в отпуск. Говорили что-то такое о болезни вашей матушки, показывали там
письмо какое-то от нее. Что ж, я не смею, понимаете ли — не смею не верить своему офицеру. Раз вы говорите — матушка, пусть будет матушка. Что ж, всяко бывает. Но знаете — все это как-то одно к одному,
и, понимаете…
Письмо дрожало в руках у Ромашова, когда он его читал. Уже целую неделю не видал он милого, то ласкового, то насмешливого, то дружески-внимательного лица Шурочки, не чувствовал на себе ее нежного
и властного обаяния. «Сегодня!» — радостно сказал внутри его ликующий шепот.
Он вышел из дому. Теплый весенний воздух с нежной лаской гладил его щеки. Земля, недавно обсохшая после дождя, подавалась под ногами с приятной упругостью. Из-за заборов густо
и низко свешивались на улицу белые шапки черемухи
и лиловые — сирени. Что-то вдруг с необыкновенной силой расширилось в груди Ромашова, как будто бы он собирался летать. Оглянувшись кругом
и видя, что на улице никого нет, он вынул из кармана Шурочкино
письмо, перечитал его
и крепко прижался губами к ее подписи.
«Ах —
письмо! — вдруг вспыхнуло в памяти Ромашова. — Эта странная фраза: несмотря ни на что…
И подчеркнуто… Значит, что-то есть? Может быть, Николаев сердится на меня? Ревнует? Может быть, какая-нибудь сплетня? Николаев был в последние дни так сух со мною. Нет, нет, проеду мимо!»
— Идемте, идемте… Я не знаю, кто это делает, но мужа осаждают анонимными
письмами. Он мне не показывал, а только вскользь говорил об этом. Пишут какую-то грязную площадную гадость про меня
и про вас. Словом, прошу вас, не ходите к нам.
Мы оба — я
и она — мы получаем чуть ли не каждый день какие-то подлые, хамские анонимные
письма.
И вот в этих
письмах говорится…
— Я, собственно, не имею права разговаривать с вами. Но к черту эти французские тонкости. Что случилось, того не поправишь. Но я вас все-таки считаю человеком порядочным. Прошу вас, слышите ли, я прошу вас: ни слова о жене
и об анонимных
письмах. Вы меня поняли?
Неточные совпадения
Почтмейстер. Да из собственного его
письма. Приносят ко мне на почту
письмо. Взглянул на адрес — вижу: «в Почтамтскую улицу». Я так
и обомлел. «Ну, — думаю себе, — верно, нашел беспорядки по почтовой части
и уведомляет начальство». Взял да
и распечатал.
Аммос Федорович. Вот тебе на! (Вслух).Господа, я думаю, что
письмо длинно. Да
и черт ли в нем: дрянь этакую читать.
Хлестаков (пишет).Ну, хорошо. Отнеси только наперед это
письмо; пожалуй, вместе
и подорожную возьми. Да зато, смотри, чтоб лошади хорошие были! Ямщикам скажи, что я буду давать по целковому; чтобы так, как фельдъегеря, катили
и песни бы пели!.. (Продолжает писать.)Воображаю, Тряпичкин умрет со смеху…
Те же
и почтмейстер, впопыхах, с распечатанным
письмом в руке.
Бобчинский. Возле будки, где продаются пироги. Да, встретившись с Петром Ивановичем,
и говорю ему: «Слышали ли вы о новости-та, которую получил Антон Антонович из достоверного
письма?» А Петр Иванович уж услыхали об этом от ключницы вашей Авдотьи, которая, не знаю, за чем-то была послана к Филиппу Антоновичу Почечуеву.