Неточные совпадения
Они еще не умели отделить шутки, примера
от настоящих требований службы и впадали то в одну, то в
другую крайность.
Распространена была также манера заставлять денщиков говорить по-французски: бонжур, мусьё; бони нюит, мусьё; вуле ву дю те, мусьё [Здравствуйте, сударь; доброй ночи, сударь; хотите чаю, сударь (франц.).], — и все в том же роде, что придумывалось, как оттяжка,
от скуки,
от узости замкнутой жизни,
от отсутствия
других интересов, кроме служебных.
— Виноват, ваше благородие! — крикнул денщик, внезапно с грохотом выскочив из сеней. Но тотчас же он заговорил совершенно
другим, простым и добродушным тоном: — Забыл сказать. Тебе
от барыни Петерсон письма пришла. Денщик принес, велел тебе ответ писать.
Однако перед большими смотрами, все,
от мала до велика, подтягивались и тянули
друг друга. Тогда уже не знали отдыха, наверстывая лишними часами занятий и напряженной, хотя и бестолковой энергией то, что было пропущено. С силами солдат не считались, доводя людей до изнурения. Ротные жестоко резали и осаживали младших офицеров, младшие офицеры сквернословили неестественно, неумело и безобразно, унтер-офицеры, охрипшие
от ругани, жестоко дрались. Впрочем, дрались и не одни только унтер-офицеры.
Но его не слушали, и он попеременно перебегал глазами
от одного офицера к
другому, ища сочувствующего взгляда.
Ромашов с Раисой Александровной стали недалеко
от музыкантского окна, имея vis-б-vis [Напротив (франц.).] Михина и жену Лещенки, которая едва достигала до плеча своего кавалера. К третьей кадрили танцующих заметно прибавилось, так что пары должны были расположиться и вдоль залы и поперек. И тем и
другим приходилось танцевать по очереди, и потому каждую фигуру играли по два раза.
Ромашов не мог удержаться
от улыбки. Ее многочисленные романы со всеми молодыми офицерами, приезжавшими на службу, были прекрасно известны в полку, так же, впрочем, как и все любовные истории, происходившие между всеми семьюдесятью пятью офицерами и их женами и родственницами. Ему теперь вспомнились выражения вроде: «мой дурак», «этот презренный человек», «этот болван, который вечно торчит» и
другие не менее сильные выражения, которые расточала Раиса в письмах и устно о своем муже.
Неужели вас не ужасает мысль, как гадки мы были с вами оба, принадлежа
друг другу без любви,
от скуки, для развлечения, даже без любопытства, а так… как горничные в праздники грызут подсолнышки.
— Ну, как же. За стрельбу наша дивизия попала в заграничные газеты. Десять процентов свыше отличного —
от, извольте. Однако и жулили мы, б-батюшки мои! Из одного полка в
другой брали взаймы хороших стрелков. А то, бывало, рота стреляет сама по себе, а из блиндажа младшие офицеры жарят из револьверов. Одна рота так отличилась, что стали считать, а в мишени на пять пуль больше, чем выпустили. Сто пять процентов попадания. Спасибо, фельдфебель успел клейстером замазать.
Вообще пили очень много, как и всегда, впрочем, пили в полку: в гостях
друг у
друга, в собрании, на торжественных обедах и пикниках. Говорили уже все сразу, и отдельных голосов нельзя было разобрать. Шурочка, выпившая много белого вина, вся раскрасневшаяся, с глазами, которые
от расширенных зрачков стали совсем черными, с влажными красными губами, вдруг близко склонилась к Ромашову.
В пол-аршина
от лица Ромашова лежали ее ноги, скрещенные одна на
другую, две маленькие ножки в низких туфлях и в черных чулках, с каким-то стрельчатым белым узором. С отуманенной головой, с шумом в ушах, Ромашов вдруг крепко прижался зубами к этому живому, упругому, холодному, сквозь чулок, телу.
Она обвилась руками вокруг его шеи и прижалась горячим влажным ртом к его губам и со сжатыми зубами, со стоном страсти прильнула к нему всем телом,
от ног до груди. Ромашову почудилось, что черные стволы дубов покачнулись в одну сторону, а земля поплыла в
другую, и что время остановилось.
Полуроты, отходя довольно далеко
от корпусного командира, одна за
другой заворачивали левым плечом и возвращались на прежнее место, откуда они начали движение.
Они не подали
друг другу рук, а только притронулись к козырькам. Но когда Ромашов глядел на удаляющийся в пыли белый крепкий затылок Николаева, он вдруг почувствовал себя таким оставленным всем миром и таким внезапно одиноким, как будто
от его жизни только что отрезали что-то самое большое, самое главное.
Ромашов долго кружил в этот вечер по городу, держась все время теневых сторон, но почти не сознавая, по каким улицам он идет. Раз он остановился против дома Николаевых, который ярко белел в лунном свете, холодно, глянцевито и странно сияя своей зеленой металлической крышей. Улица была мертвенно тиха, безлюдна и казалась незнакомой. Прямые четкие тени
от домов и заборов резко делили мостовую пополам — одна половина была совсем черная, а
другая масляно блестела гладким, круглым булыжником.
С такими мыслями он часто бродил теперь по городу в теплые ночи конца мая. Незаметно для самого себя он избирал все одну и ту же дорогу —
от еврейского кладбища до плотины и затем к железнодорожной насыпи. Иногда случалось, что, увлеченный этой новой для него страстной головной работой, он не замечал пройденного пути, и вдруг, приходя в себя и точно просыпаясь, он с удивлением видел, что находится на
другом конце города.
И каждую ночь он проходил мимо окон Шурочки, проходил по
другой стороне улицы, крадучись, сдерживая дыхание, с бьющимся сердцем, чувствуя себя так, как будто он совершает какое-то тайное, постыдное воровское дело. Когда в гостиной у Николаевых тушили лампу и тускло блестели
от месяца черные стекла окон, он притаивался около забора, прижимал крепко к груди руки и говорил умоляющим шепотом...
На
другой день он получил
от Шурочки короткую сердитую записку...
Изредка, время
от времени, в полку наступали дни какого-то общего, повального, безобразного кутежа. Может быть, это случалось в те странные моменты, когда люди, случайно между собой связанные, но все вместе осужденные на скучную бездеятельность и бессмысленную жестокость, вдруг прозревали в глазах
друг у
друга, там, далеко, в запутанном и угнетенном сознании, какую-то таинственную искру ужаса, тоски и безумия. И тогда спокойная, сытая, как у племенных быков, жизнь точно выбрасывалась из своего русла.
Ромашов, блаженно и наивно улыбаясь, бродил
от одного к
другому, узнавая, точно в первый раз, с удивлением и с удовольствием Бек-Агамалова, Лбова, Веткина, Епифанова, Арчаковского, Олизара и
других.
Вид общего страха совсем опьянил его. Он с припадочной силой в несколько ударов расщепил стол, потом яростно хватил шашкой по зеркалу, и осколки
от него сверкающим радужным дождем брызнули во все стороны. С
другого стола он одним ударом сбил все стоявшие на нем бутылки и стаканы.
Тесно обнявшись, они шептались, как заговорщики, касаясь лицами и руками
друг друга, слыша дыхание
друг друга. Но Ромашов почувствовал, как между ними незримо проползало что-то тайное, гадкое, склизкое,
от чего пахнуло холодом на его душу. Он опять хотел высвободиться из ее рук, он она его не пускала. Стараясь скрыть непонятное, глухое раздражение, он сказал сухо...
Неточные совпадения
Деревня, где скучал Евгений, // Была прелестный уголок; // Там
друг невинных наслаждений // Благословить бы небо мог. // Господский дом уединенный, // Горой
от ветров огражденный, // Стоял над речкою. Вдали // Пред ним пестрели и цвели // Луга и нивы золотые, // Мелькали сёлы; здесь и там // Стада бродили по лугам, // И сени расширял густые // Огромный, запущенный сад, // Приют задумчивых дриад.
Блажен, кто смолоду был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно жизни холод // С летами вытерпеть умел; // Кто странным снам не предавался, // Кто черни светской не чуждался, // Кто в двадцать лет был франт иль хват, // А в тридцать выгодно женат; // Кто в пятьдесят освободился //
От частных и
других долгов, // Кто славы, денег и чинов // Спокойно в очередь добился, // О ком твердили целый век: // N. N. прекрасный человек.
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; // Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство // В нем не щадило ничего: // Враги его,
друзья его // (Что, может быть, одно и то же) // Его честили так и сяк. // Врагов имеет в мире всяк, // Но
от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне
друзья,
друзья! // Об них недаром вспомнил я.
Театр уж полон; ложи блещут; // Партер и кресла, всё кипит; // В райке нетерпеливо плещут, // И, взвившись, занавес шумит. // Блистательна, полувоздушна, // Смычку волшебному послушна, // Толпою нимф окружена, // Стоит Истомина; она, // Одной ногой касаясь пола, //
Другою медленно кружит, // И вдруг прыжок, и вдруг летит, // Летит, как пух
от уст Эола; // То стан совьет, то разовьет, // И быстрой ножкой ножку бьет.
Кипя враждой нетерпеливой, // Ответа дома ждет поэт; // И вот сосед велеречивый // Привез торжественно ответ. // Теперь ревнивцу то-то праздник! // Он всё боялся, чтоб проказник // Не отшутился как-нибудь, // Уловку выдумав и грудь // Отворотив
от пистолета. // Теперь сомненья решены: // Они на мельницу должны // Приехать завтра до рассвета, // Взвести
друг на
друга курок // И метить в ляжку иль в висок.