Неточные совпадения
Они еще не умели отделить шутки, примера
от настоящих требований службы и впадали то в одну, то в
другую крайность.
Распространена была также манера заставлять денщиков говорить по-французски: бонжур, мусьё; бони нюит, мусьё; вуле ву дю те, мусьё [Здравствуйте, сударь; доброй ночи, сударь; хотите чаю, сударь (франц.).], — и все в том же роде, что придумывалось, как оттяжка,
от скуки,
от узости замкнутой жизни,
от отсутствия
других интересов, кроме служебных.
— Виноват, ваше благородие! — крикнул денщик, внезапно с грохотом выскочив из сеней. Но тотчас же он заговорил совершенно
другим, простым и добродушным тоном: — Забыл сказать. Тебе
от барыни Петерсон письма пришла. Денщик принес, велел тебе ответ писать.
Однако перед большими смотрами, все,
от мала до велика, подтягивались и тянули
друг друга. Тогда уже не знали отдыха, наверстывая лишними часами занятий и напряженной, хотя и бестолковой энергией то, что было пропущено. С силами солдат не считались, доводя людей до изнурения. Ротные жестоко резали и осаживали младших офицеров, младшие офицеры сквернословили неестественно, неумело и безобразно, унтер-офицеры, охрипшие
от ругани, жестоко дрались. Впрочем, дрались и не одни только унтер-офицеры.
Но его не слушали, и он попеременно перебегал глазами
от одного офицера к
другому, ища сочувствующего взгляда.
Ромашов с Раисой Александровной стали недалеко
от музыкантского окна, имея vis-б-vis [Напротив (франц.).] Михина и жену Лещенки, которая едва достигала до плеча своего кавалера. К третьей кадрили танцующих заметно прибавилось, так что пары должны были расположиться и вдоль залы и поперек. И тем и
другим приходилось танцевать по очереди, и потому каждую фигуру играли по два раза.
Ромашов не мог удержаться
от улыбки. Ее многочисленные романы со всеми молодыми офицерами, приезжавшими на службу, были прекрасно известны в полку, так же, впрочем, как и все любовные истории, происходившие между всеми семьюдесятью пятью офицерами и их женами и родственницами. Ему теперь вспомнились выражения вроде: «мой дурак», «этот презренный человек», «этот болван, который вечно торчит» и
другие не менее сильные выражения, которые расточала Раиса в письмах и устно о своем муже.
Неужели вас не ужасает мысль, как гадки мы были с вами оба, принадлежа
друг другу без любви,
от скуки, для развлечения, даже без любопытства, а так… как горничные в праздники грызут подсолнышки.
— Ну, как же. За стрельбу наша дивизия попала в заграничные газеты. Десять процентов свыше отличного —
от, извольте. Однако и жулили мы, б-батюшки мои! Из одного полка в
другой брали взаймы хороших стрелков. А то, бывало, рота стреляет сама по себе, а из блиндажа младшие офицеры жарят из револьверов. Одна рота так отличилась, что стали считать, а в мишени на пять пуль больше, чем выпустили. Сто пять процентов попадания. Спасибо, фельдфебель успел клейстером замазать.
Вообще пили очень много, как и всегда, впрочем, пили в полку: в гостях
друг у
друга, в собрании, на торжественных обедах и пикниках. Говорили уже все сразу, и отдельных голосов нельзя было разобрать. Шурочка, выпившая много белого вина, вся раскрасневшаяся, с глазами, которые
от расширенных зрачков стали совсем черными, с влажными красными губами, вдруг близко склонилась к Ромашову.
В пол-аршина
от лица Ромашова лежали ее ноги, скрещенные одна на
другую, две маленькие ножки в низких туфлях и в черных чулках, с каким-то стрельчатым белым узором. С отуманенной головой, с шумом в ушах, Ромашов вдруг крепко прижался зубами к этому живому, упругому, холодному, сквозь чулок, телу.
Она обвилась руками вокруг его шеи и прижалась горячим влажным ртом к его губам и со сжатыми зубами, со стоном страсти прильнула к нему всем телом,
от ног до груди. Ромашову почудилось, что черные стволы дубов покачнулись в одну сторону, а земля поплыла в
другую, и что время остановилось.
Полуроты, отходя довольно далеко
от корпусного командира, одна за
другой заворачивали левым плечом и возвращались на прежнее место, откуда они начали движение.
Они не подали
друг другу рук, а только притронулись к козырькам. Но когда Ромашов глядел на удаляющийся в пыли белый крепкий затылок Николаева, он вдруг почувствовал себя таким оставленным всем миром и таким внезапно одиноким, как будто
от его жизни только что отрезали что-то самое большое, самое главное.
Ромашов долго кружил в этот вечер по городу, держась все время теневых сторон, но почти не сознавая, по каким улицам он идет. Раз он остановился против дома Николаевых, который ярко белел в лунном свете, холодно, глянцевито и странно сияя своей зеленой металлической крышей. Улица была мертвенно тиха, безлюдна и казалась незнакомой. Прямые четкие тени
от домов и заборов резко делили мостовую пополам — одна половина была совсем черная, а
другая масляно блестела гладким, круглым булыжником.
С такими мыслями он часто бродил теперь по городу в теплые ночи конца мая. Незаметно для самого себя он избирал все одну и ту же дорогу —
от еврейского кладбища до плотины и затем к железнодорожной насыпи. Иногда случалось, что, увлеченный этой новой для него страстной головной работой, он не замечал пройденного пути, и вдруг, приходя в себя и точно просыпаясь, он с удивлением видел, что находится на
другом конце города.
И каждую ночь он проходил мимо окон Шурочки, проходил по
другой стороне улицы, крадучись, сдерживая дыхание, с бьющимся сердцем, чувствуя себя так, как будто он совершает какое-то тайное, постыдное воровское дело. Когда в гостиной у Николаевых тушили лампу и тускло блестели
от месяца черные стекла окон, он притаивался около забора, прижимал крепко к груди руки и говорил умоляющим шепотом...
На
другой день он получил
от Шурочки короткую сердитую записку...
Изредка, время
от времени, в полку наступали дни какого-то общего, повального, безобразного кутежа. Может быть, это случалось в те странные моменты, когда люди, случайно между собой связанные, но все вместе осужденные на скучную бездеятельность и бессмысленную жестокость, вдруг прозревали в глазах
друг у
друга, там, далеко, в запутанном и угнетенном сознании, какую-то таинственную искру ужаса, тоски и безумия. И тогда спокойная, сытая, как у племенных быков, жизнь точно выбрасывалась из своего русла.
Ромашов, блаженно и наивно улыбаясь, бродил
от одного к
другому, узнавая, точно в первый раз, с удивлением и с удовольствием Бек-Агамалова, Лбова, Веткина, Епифанова, Арчаковского, Олизара и
других.
Вид общего страха совсем опьянил его. Он с припадочной силой в несколько ударов расщепил стол, потом яростно хватил шашкой по зеркалу, и осколки
от него сверкающим радужным дождем брызнули во все стороны. С
другого стола он одним ударом сбил все стоявшие на нем бутылки и стаканы.
Тесно обнявшись, они шептались, как заговорщики, касаясь лицами и руками
друг друга, слыша дыхание
друг друга. Но Ромашов почувствовал, как между ними незримо проползало что-то тайное, гадкое, склизкое,
от чего пахнуло холодом на его душу. Он опять хотел высвободиться из ее рук, он она его не пускала. Стараясь скрыть непонятное, глухое раздражение, он сказал сухо...