Неточные совпадения
Бек-Агамалов отошел на два шага от глиняного болвана, впился в него острым, прицеливающимся взглядом и вдруг, блеснув шашкой высоко в воздухе, страшным, неуловимым
для глаз движением,
весь упав наперед, нанес быстрый удар. Ромашов слышал только, как пронзительно свистнул разрезанный воздух, и тотчас же верхняя половина чучела мягко и тяжело шлепнулась на землю. Плоскость отреза была гладка, точно отполированная.
Неожиданно вспомнилась Ромашову недавняя сцена на плацу, грубые крики полкового командира, чувство пережитой обиды, чувство острой и в то же время мальчишеской неловкости перед солдатами.
Всего больнее было
для него то, что на него кричали совсем точно так же, как и он иногда кричал на этих молчаливых свидетелей его сегодняшнего позора, и в этом сознании было что-то уничтожавшее разницу положений, что-то принижавшее его офицерское и, как он думал, человеческое достоинство.
И вдруг,
вся оживившись, отнимая из рук подпоручика нитку, как бы
для того, чтобы его ничто не развлекало, она, страстно заговорила о том, что составляло
весь интерес,
всю главную суть ее теперешней жизни.
Что
для войны раньше
всего требуется?
И
все это оттого, что
для большинства в любви, в обладании женщиной, понимаете, в окончательном обладании, — таится что-то грубо-животное, что-то эгоистичное, только
для себя, что-то сокровенно-низменное, блудливое и постыдное — черт! — я не умею этого выразить.
То-то и дело, что
для поручика Дица вслед за любовью идет брезгливость и пресыщение, а
для Данте
вся любовь — прелесть, очарование, весна!
Ведь
для любимого человека можно перевернуть
весь мир, а я вас просила так о немногом.
Таким образом, офицерам даже некогда было серьезно относиться к своим обязанностям. Обыкновенно
весь внутренний механизм роты приводил в движение и регулировал фельдфебель; он же вел
всю канцелярскую отчетность и держал ротного командира незаметно, но крепко, в своих жилистых, многоопытных руках. На службу ротные ходили с таким же отвращением, как и субалтерн-офицеры, и «подтягивали фендриков» только
для соблюдения престижа, а еще реже из властолюбивого самодурства.
Но
для Ромашова благодаря аресту пропала
вся прелесть этого сладкого отдыха. Встал он очень рано и, как ни старался, не мог потом заснуть. Он вяло одевался, с отвращением пил чай и даже раз за что-то грубо прикрикнул на Гайнана, который, как и всегда, был весел, подвижен и неуклюж, как молодой щенок.
В другое время он ни на секунду не задумался бы над тем, чтобы убежать из дому на
весь день, хотя бы
для этого пришлось спускаться по водосточному желобу из окна второго этажа.
А
для полковника Шульговича, может быть, и я, и Веткин, и Лбов, и
все поручики, и капитаны также сливаются в одно лицо, и мы ему также чужие, и он не отличает нас друг от друга?»
Казармы
для помещения полка только что начали строить на окраине местечка, за железной дорогой, на так называемом выгоне, а до их окончания полк со
всеми своими учреждениями был расквартирован но частным квартирам.
Но неприятнее
всего было
для Ромашова то, что он, как и
все в полку, знал закулисные истории каждого бала, каждого платья, чуть ли не каждой кокетливой фразы; он знал, как за ними скрывались: жалкая бедность, усилия, ухищрения, сплетни, взаимная ненависть, бессильная провинциальная игра в светскость и, наконец, скучные, пошлые связи…
— Это хорошо дуэль в гвардии —
для разных там лоботрясов и фигель-миглей, — говорил грубо Арчаковский, — а у нас… Ну, хорошо, я холостой… положим, я с Василь Василичем Липским напился в собрании и в пьяном виде закатил ему в ухо. Что же нам делать? Если он со мной не захочет стреляться — вон из полка; спрашивается, что его дети будут жрать? А вышел он на поединок, я ему влеплю пулю в живот, и опять детям кусать нечего… Чепуха
все…
Пятнадцать других дам сидели вдоль стен в полном одиночестве и старались делать вид, что это
для них
все равно.
— Да, когда я этого захочу. Вы подло обманывали меня. Я пожертвовала
для вас
всем, отдала вам
все, что может отдать честная женщина… Я не смела взглянуть в глаза моему мужу, этому идеальному, прекрасному человеку.
Для вас я забыла обязанности жены и матери. О, зачем, зачем я не осталась верной ему!
Иначе
вся эта игра
для вас не имеет смысла.
— Не беспокойтесь, этим вы меня не уязвите. Да, я повторяю: вам нужно только, чтобы кого-нибудь считали вашим рабом, новым рабом вашей неотразимости. А время идет, а рабы
все реже и реже. И
для того чтобы не потерять последнего вздыхателя, вы, холодная, бесстрастная, приносите в жертву и ваши семейные обязанности, и вашу верность супружескому алтарю.
Все, что выходило за пределы строя, устава и роты и что он презрительно называл чепухой и мандрагорией, безусловно
для него не существовало.
Вся рота была по частям разбросана по плацу. Делали повзводно утреннюю гимнастику. Солдаты стояли шеренгами, на шаг расстояния друг от друга, с расстегнутыми,
для облегчения движений, мундирами. Расторопный унтер-офицер Бобылев из полуроты Ромашова, почтительно косясь на подходящего офицера, командовал зычным голосом, вытягивая вперед нижнюю челюсть и делая косые глаза...
— А это то, что тогда у нас только и было в уме, что наставления
для обучения стрельбе. Солдат один отвечал «Верую» на смотру, так он так и сказал, вместо «при Понтийстем Пилате» — «примостився стреляти». До того голо-вы
всем забили! Указательный палец звали не указательным, а спусковым, а вместо правого глаза — был прицельный глаз.
— Именно оттого, — хе-хе-хе, — что просто. Именно оттого. Веревка — вервие простое.
Для него, во-первых, собака — что такое? Позвоночное, млекопитающее, хищное, из породы собаковых и так далее.
Все это верно. Нет, но ты подойди к собаке, как к человеку, как к ребенку, как к мыслящему существу. Право, они со своей научной гордостью недалеки от мужика, полагающего, что у собаки, некоторым образом, вместо души пар.
Во
всех углах были устроены норки и логовища в виде будочек, пустых пней, бочек без доньев. В двух комнатах стояли развесистые деревья — одно
для птиц, другое
для куниц и белок, с искусственными дуплами и гнездами. В том, как были приспособлены эти звериные жилища, чувствовалась заботливая обдуманность, любовь к животным и большая наблюдательность.
И он принялся быстро перебирать в памяти
все впечатления дня в обратном порядке. Магазин Свидерского; духи; нанял извозчика Лейбу — он чудесно ездит; справляется на почте, который час; великолепное утро; Степан… Разве в самом деле Степан? Но нет —
для Степана лежит отдельно в кармане приготовленный рубль. Что же это такое? Что?
— Правда, это нужно было сделать
для мужа, перед отъездом, но Боже, как
все это глупо!
Для расейского солдата
Пули, бомбы ничего,
С ними он запанибрата,
Всё безделки
для него.
Ромашов и на них глядел теми же преданными глазами, но никто из свиты не обернулся на подпоручика:
все эти парады, встречи с музыкой, эти волнения маленьких пехотных офицеров были
для них привычным, давно наскучившим делом.
Зато тем великолепнее показала себя пятая рота. Молодцеватые, свежие люди проделывали ротное ученье таким легким, бодрым и живым шагом, с такой ловкостью и свободой, что, казалось, смотр был
для них не страшным экзаменом, а какой-то веселой и совсем нетрудной забавой. Генерал еще хмурился, но уже бросил им: «Хорошо, ребята!» — это в первый раз за
все время смотра.
—
Все теперь пропало
для меня.
Все,
все пропало
для меня.
И
все ясней и ясней становилась
для него мысль, что существуют только три гордых призвания человека: наука, искусство и свободный физический труд.
С такими мыслями он часто бродил теперь по городу в теплые ночи конца мая. Незаметно
для самого себя он избирал
все одну и ту же дорогу — от еврейского кладбища до плотины и затем к железнодорожной насыпи. Иногда случалось, что, увлеченный этой новой
для него страстной головной работой, он не замечал пройденного пути, и вдруг, приходя в себя и точно просыпаясь, он с удивлением видел, что находится на другом конце города.
пел выразительно Веткин, и от звуков собственного высокого и растроганного голоса и от физического чувства общей гармонии хора в его добрых, глуповатых глазах стояли слезы. Арчаковский бережно вторил ему.
Для того чтобы заставить свой голос вибрировать, он двумя пальцами тряс себя за кадык. Осадчий густыми, тягучими нотами аккомпанировал хору, и казалось, что
все остальные голоса плавали, точно в темных волнах, в этих низких органных звуках.