Неточные совпадения
Но Бек-Агамалов, точно боясь испортить произведенный эффект, улыбаясь, вкладывал шашку
в ножны. Он тяжело дышал, и весь он
в эту
минуту, с широко раскрытыми злобными глазами, с горбатым носом и с оскаленными зубами, был похож на какую-то хищную, злую и гордую птицу.
— Эх, ба-тень-ка! — с презрением, сухо и недружелюбно сказал Слива несколько
минут спустя, когда офицеры расходились по домам. — Дернуло вас разговаривать. Стояли бы и молчали, если уж Бог убил. Теперь вот мне из-за вас
в приказе выговор. И на кой мне черт вас
в роту прислали? Нужны вы мне, как собаке пятая нога. Вам бы сиську сосать, а не…
Проходило восемь
минут. Звенел звонок, свистел паровоз, и сияющий поезд отходил от станции. Торопливо тушились огни на перроне и
в буфете. Сразу наступали темные будни. И Ромашов всегда подолгу с тихой, мечтательной грустью следил за красным фонариком, который плавно раскачивался, сзади последнего вагона, уходя во мрак ночи и становясь едва заметной искоркой.
Подходят последние резервы, ждут с
минуты на
минуту появления
в тылу неприятеля обходной русской колонны.
Александра Петровна неожиданно подняла лицо от работы и быстро, с тревожным выражением повернула его к окну. Ромашову показалось, что она смотрит прямо ему
в глаза. У него от испуга сжалось и похолодело сердце, и он поспешно отпрянул за выступ стены. На одну
минуту ему стало совестно. Он уже почти готов был вернуться домой, но преодолел себя и через калитку прошел
в кухню.
У него было такое впечатление, как будто Николаев с удовольствием выгоняет его из дому. Но тем не менее, прощаясь с ним нарочно раньше, чем с Шурочкой, он думал с наслаждением, что вот сию
минуту он почувствует крепкое и ласкающее пожатие милой женской руки. Об этом он думал каждый раз уходя. И когда этот момент наступил, то он до такой степени весь ушел душой
в это очаровательное пожатие, что не слышал, как Шурочка сказала ему...
Никогда еще лицо Назанского, даже
в егo лучшие, трезвые
минуты, не казалось Ромашову таким красивым и интересным.
«Ироническая горькая улыбка показалась на его тонких губах», — подумал Ромашов, но только подумал, потому что лицо у него
в эту
минуту было жалкое, бледное и некрасиво-почтительное.
Прежде, год тому назад, Ромашов ужасно любил эти
минуты перед балом, когда, по своим дирижерским обязанностям, он встречал
в передней входящих дам.
Молодой офицер по опыту знал, как тяжело переживать подобные
минуты, когда слова, много раз повторяемые, точно виснут без поддержки
в воздухе и когда какой-то колючий стыд заставляет упорно и безнадежно к ним возвращаться.
Веткин, проигравший свои миллионы
в пять
минут, сидел на стуле и спал, бледный, с разинутым ртом.
Ротный командир, поручик Веткин, Лбов и фельдфебель стояли посредине плаца и все вместе обернулись на подходившего Ромашова. Солдаты тоже повернули к нему головы.
В эту
минуту Ромашов представил себе самого себя — сконфуженного, идущего неловкой походкой под устремленными на него глазами, и ему стало еще неприятнее.
— Прошу помнить, подпоручик, что вы обязаны быть
в роте за пять
минут до прихода старшего субалтерн-офицера и за десять до ротного командира.
Ромашов, который
в эту
минуту отвернулся
в сторону, слышит, как Шаповаленко прибавляет пониженным тоном, хрипло...
Ромашову очень хотелось ехать вместе с Шурочкой, но так как Михин всегда был ему приятен и так как чистые, ясные глаза этого славного мальчика глядели с умоляющим выражением, а также и потому, что душа Ромашова была
в эту
минуту вся наполнена большим радостным чувством, — он не мог отказать и согласился.
У всех нервы напряглись до последней степени.
В офицерском собрании во время обедов и ужинов все чаще и чаще вспыхивали нелепые споры, беспричинные обиды, ссоры. Солдаты осунулись и глядели идиотами.
В редкие
минуты отдыха из палаток не слышалось ни шуток, ни смеха. Однако их все-таки заставляли по вечерам, после переклички, веселиться. И они, собравшись
в кружок, с безучастными лицами равнодушно гаркали...
—
В приказе сказано собраться к десяти. Теперь без трех
минут десять. Я не считаю себя вправе морить людей зря.
Поспешно выдергивались колышки с веревками, полк выравнивался, подтягивался, замирал
в ожидании, — но проходило несколько тяжелых
минут, и людям опять позволяли стоять вольно, только не изменять положение ступней.
Ромашов отделился от офицеров, толпою возвращавшихся
в город, и пошел дальней дорогой, через лагерь. Он чувствовал себя
в эти
минуты каким-то жалким отщепенцем, выброшенным из полковой семьи, каким-то неприятным, чуждым для всех человеком, и даже не взрослым человеком, а противным, порочным и уродливым мальчишкой.
— Хорошо, — грустно ответил Ромашов. — Я перестану у вас бывать. Ведь вы об этом хотели просить меня? Ну, хорошо. Впрочем, я и сам решил прекратить мои посещения. Несколько дней тому назад я зашел всего на пять
минут, возвратить Александре Петровне ее книги, и, смею уверить вас, это
в последний раз.
Офицеры
в эту
минуту свернули с тропинки на шоссе. До города оставалось еще шагов триста, и так как говорить было больше не о чем, то оба шли рядом, молча и не глядя друг на друга. Ни один не решался — ни остановиться, ни повернуть назад. Положение становилось с каждой
минутой все более фальшивым и натянутым.
Ромашов зажмурил глаза и съежился. Ему казалось, что если он сейчас пошевелится, то все сидящие
в столовой заметят это и высунутся из окон. Так простоял он
минуту или две. Потом, стараясь дышать как можно тише, сгорбившись и спрятав голову
в плечи, он на цыпочках двинулся вдоль стены, прошел, все ускоряя шаг, до ворот и, быстро перебежав освещенную луной улицу, скрылся
в густой тени противоположного забора.
Серый человек пересек рельсы и вошел
в тень. Теперь стало совсем ясно видно, что это солдат. Он медленно и неуклюже взбирался наверх, скрывшись на некоторое время из поля зрения Ромашова. Но прошло две-три
минуты, и снизу начала медленно подыматься круглая стриженая голова без шапки.
В эти
минуты он чувствовал у себя на глазах слезы, но
в душе его вместе с нежностью и умилением и с самоотверженной преданностью ворочалась слепая, животная ревность созревшего самца.
Окно
в Шурочкиной спальне было открыто; оно выходило во двор и было не освещено. Со смелостью, которой он сам от себя не ожидал, Ромашов проскользнул
в скрипучую калитку, подошел к стене и бросил цветы
в окно. Ничто не шелохнулось
в комнате.
Минуты три Ромашов стоял и ждал, и биение его сердца наполняло стуком всю улицу. Потом, съежившись, краснея от стыда, он на цыпочках вышел на улицу.
Колеблющимися шагами он вышел
в сени, где обыкновенно помещался Гайнан, повозился там немного и через
минуту вернулся, держа под правым локтем за голову бюст Пушкина.
В полку было много офицеров из духовных и потому пели хорошо даже
в пьяные часы. Простой, печальный, трогательный мотив облагораживал пошлые слова. И всем на
минуту стало тоскливо и тесно под этим низким потолком
в затхлой комнате, среди узкой, глухой и слепой жизни.
Он остановился и поднял голову кверху. Катя Лыкачева стояла по ту сторону забора на садовой скамеечке. Она была
в утреннем легком японском халатике, треугольный вырез которого оставлял голою ее тоненькую прелестную девичью шею. И вся она была такая розовая, свежая, вкусная, что Ромашову на
минуту стало весело.
Идти домой Ромашову не хотелось — там было жутко и скучно.
В эти тяжелые
минуты душевного бессилия, одиночества и вялого непонимания жизни ему нужно было видеть близкого, участливого друга и
в то же время тонкого, понимающего, нежного сердцем человека.
— Помните, я просила вас быть с ним сдержанным. Нет, нет, я не упрекаю. Вы не нарочно искали ссоры — я знаю это. Но неужели
в то время, когда
в вас проснулся дикий зверь, вы не могли хотя бы на
минуту вспомнить обо мне и остановиться. Вы никогда не любили меня!
Ах, Боже мой,
в эту
минуту я не стану лгать перед тобой.