И все это оттого, что для большинства
в любви, в обладании женщиной, понимаете, в окончательном обладании, — таится что-то грубо-животное, что-то эгоистичное, только для себя, что-то сокровенно-низменное, блудливое и постыдное — черт! — я не умею этого выразить.
Неточные совпадения
Нет, нет, не думайте: я говорю о
любви в самом прямом, телесном смысле.
Понимаете ли вы, сколько разнообразного счастия и очаровательных мучений заключается
в нераздельной, безнадежной
любви?
На улицах быстро темнело. По шоссе бегали с визгом еврейские ребятишки. Где-то на завалинках у ворот, у калиток,
в садах звенел женский смех, звенел непрерывно и возбужденно, с какой-то горячей, животной, радостной дрожью, как звенит он только ранней весной. И вместе с тихой, задумчивой грустью
в душе Ромашова рождались странные, смутные воспоминания и сожаления о никогда не бывшем счастье и о прошлых, еще более прекрасных вёснах, а
в сердце шевелилось неясное и сладкое предчувствие грядущей
любви…
Может, я и не стою настоящей
любви, но не
в этом дело.
Неужели вас не ужасает мысль, как гадки мы были с вами оба, принадлежа друг другу без
любви, от скуки, для развлечения, даже без любопытства, а так… как горничные
в праздники грызут подсолнышки.
— Да, да, именно
в роли… — вспыхнул Ромашов. — Сам знаю, что это смешно и пошло… Но я не стыжусь скорбеть о своей утраченной чистоте, о простой физической чистоте. Мы оба добровольно влезли
в помойную яму, и я чувствую, что теперь я не посмею никогда полюбить хорошей, свежей
любовью. И
в этом виноваты вы, — слышите: вы, вы, вы! Вы старше и опытнее меня, вы уже достаточно искусились
в деле
любви.
Ромашов также нередко бывал у него, но пока без корыстных целей: он и
в самом деле любил животных какой-то особенной, нежной и чувственной
любовью.
Во всех углах были устроены норки и логовища
в виде будочек, пустых пней, бочек без доньев.
В двух комнатах стояли развесистые деревья — одно для птиц, другое для куниц и белок, с искусственными дуплами и гнездами.
В том, как были приспособлены эти звериные жилища, чувствовалась заботливая обдуманность,
любовь к животным и большая наблюдательность.
— Видал миндал? — закричал Веткин. — Ну, так вот, на тебе, береги на память и помни мою
любовь. А теперь надевай китель и айда
в собрание. Дернем во славу русского оружия.
Да, вот он едет
в то место, где несколько женщин отдают кому угодно свое тело, свои ласки и великую тайну своей
любви.
Но
в мыслях его не было никакой определенно чувственной цели, — его, отвергнутого одной женщиной, властно, стихийно тянуло
в сферу этой неприкрытой, откровенной, упрощенной
любви, как тянет
в холодную ночь на огонь маяка усталых и иззябших перелетных птиц.
Любовь, освобожденная от темных пут собственности, станет светлой религией мира, а не тайным позорным грехом
в темном углу, с оглядкой, с отвращением.
Она похожа на огромное здание с тысячами комнат,
в которых свет, пение, чудные картины, умные, изящные люди, смех, танцы,
любовь — все, что есть великого и грозного
в искусстве.
Тут непременно вы найдете // Два сердца, факел и цветки; // Тут, верно, клятвы вы прочтете //
В любви до гробовой доски; // Какой-нибудь пиит армейский // Тут подмахнул стишок злодейский. // В такой альбом, мои друзья, // Признаться, рад писать и я, // Уверен будучи душою, // Что всякий мой усердный вздор // Заслужит благосклонный взор // И что потом с улыбкой злою // Не станут важно разбирать, // Остро иль нет я мог соврать.
Мучителей толпа, //
В любви предателей, в вражде неутомимых, // Рассказчиков неукротимых, // Нескладных умников, лукавых простяков, // Старух зловещих, стариков, // Дряхлеющих над выдумками, вздором, — // Безумным вы меня прославили всем хором.
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной
любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему не снились никогда. // Меж тем как мы, враги Гимена, //
В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни был рожден.
Тоска
любви Татьяну гонит, // И
в сад идет она грустить, // И вдруг недвижны очи клонит, // И лень ей далее ступить. // Приподнялася грудь, ланиты // Мгновенным пламенем покрыты, // Дыханье замерло
в устах, // И
в слухе шум, и блеск
в очах… // Настанет ночь; луна обходит // Дозором дальный свод небес, // И соловей во мгле древес // Напевы звучные заводит. // Татьяна
в темноте не спит // И тихо с няней говорит:
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит не шутя // И предается безусловно //
Любви, как милое дитя. // Не говорит она: отложим — //
Любви мы цену тем умножим, // Вернее
в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем // Надеждой, там недоуменьем // Измучим сердце, а потом // Ревнивым оживим огнем; // А то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.
Но
в них не видно перемены; // Всё
в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё то же лжет
Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё тот же друг мосье Финмуш, // И тот же шпиц, и тот же муж; // А он, всё клуба член исправный, // Всё так же смирен, так же глух // И так же ест и пьет за двух.
«Я?» — «Да, Татьяны именины //
В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова
любовь!