Вообще пили очень много, как и всегда, впрочем, пили в полку: в гостях друг у друга, в собрании, на торжественных обедах и пикниках. Говорили уже
все сразу, и отдельных голосов нельзя было разобрать. Шурочка, выпившая много белого вина, вся раскрасневшаяся, с глазами, которые от расширенных зрачков стали совсем черными, с влажными красными губами, вдруг близко склонилась к Ромашову.
Неточные совпадения
От острого стыда он покраснел, несмотря на темноту;
все тело его покрылось
сразу испариной, и точно тысячи иголок закололи его кожу на ногах и на спине.
Тотчас же ему припомнился
весь сегодняшний вечер, и в разных словах, в тоне фраз, во взглядах, которыми обменивались хозяева, он
сразу увидел много не замеченных им раньше мелочей, которые, как ему теперь казалось, свидетельствовали о небрежности и о насмешке, о нетерпеливом раздражении против надоедливого гостя.
Эти слова Ромашов сказал совсем шепотом, но оба офицера вздрогнули от них и долго не могли отвести глаз друг от друга. В эти несколько секунд между ними точно раздвинулись
все преграды человеческой хитрости, притворства и непроницаемости, и они свободно читали в душах друг у друга. Они
сразу поняли сотню вещей, которые до сих пор таили про себя, и
весь их сегодняшний разговор принял вдруг какой-то особый, глубокий, точно трагический смысл.
— Бон-да-рен-ко! — крикнул из-за стены полковой командир, и звук его огромного голоса
сразу наполнил
все закоулки дома и, казалось, заколебал тонкие перегородки передней. Он никогда не употреблял в дело звонка, полагаясь на свое необыкновенное горло. — Бондаренко! Кто там есть еще? Проси.
Затем, как во сне, увидел он, еще не понимая этого, что в глазах Шульговича попеременно отразились удивление, страх, тревога, жалость… Безумная, неизбежная волна, захватившая так грозно и так стихийно душу Ромашова, вдруг упала, растаяла, отхлынула далеко. Ромашов, точно просыпаясь, глубоко и сильно вздохнул.
Все стало
сразу простым и обыденным в его глазах. Шульгович суетливо показывал ему на стул и говорил с неожиданной грубоватой лаской...
— Я слышу, что у вас разговор о поединках. Интересно послушать, — сказал он густым, рыкающим басом,
сразу покрывая
все голоса. — Здравия желаю, господин подполковник. Здравствуйте, господа.
Сразу покрывая
все голоса могучим звуком своего голоса, заговорил Осадчий...
Он до света оставался в собрании, глядел, как играют в штосс, и сам принимал в игре участие, но без удовольствия и без увлечения. Однажды он увидел, как Арчаковский, занимавший отдельный столик с двумя безусыми подпрапорщиками, довольно неумело передернул, выбросив две карты
сразу в свою сторону. Ромашов хотел было вмешаться, сделать замечание, но тотчас же остановился и равнодушно подумал: «Эх,
все равно. Ничего этим не поправлю».
Все пустяки, — решил он наконец и
сразу успокоился.
Ромашов побледнел. У него похолодело в груди и в животе, а сердце забилось, точно во
всем теле
сразу.
Она наклонилась к нему ближе, вглядываясь в его глаза, и
все ее лицо стало
сразу видимым Ромашову.
Вдруг, точно ветер, пугливо пронеслось по рядам одно торопливое короткое слово: «Едет, едет!»
Всем как-то
сразу стало ясно, что наступила настоящая, серьезная минута. Солдаты, с утра задерганные и взвинченные общей нервностью, сами, без приказания, суетливо выравнивались, одергивались и беспокойно кашляли.
И другая линия штыков, уходя, заколебалась. Звук барабанов становился
все тупее и тише, точно он опускался вниз, под землю, и вдруг на него налетела, смяв и повалив его, веселая, сияющая, резко красивая волна оркестра. Это подхватила темп полковая музыка, и
весь полк
сразу ожил и подтянулся: головы поднялись выше, выпрямились стройнее тела, прояснились серые, усталые лица.
Казалось, он этим коротким криком
сразу толкнул
весь полк. С оглушительным радостным ревом кинулись полторы тысячи людей в разные стороны, и земля затряслась и загудела под их ногами.
Николаев остановился и грубо схватил Ромашова за рукав. Видно было, что внезапный порыв гнева
сразу разбил его искусственную сдержанность. Его воловьи глаза расширились, лицо налилось кровью, в углах задрожавших губ выступила густая слюна. Он яростно закричал,
весь наклоняясь вперед и приближая свое лицо в упор к лицу Ромашова...
Сразу, точно без малейшего перерыва, он увидел себя в большом зале с паркетным полом и с венскими стульями вдоль
всех стен.
И вдруг опять он увидел, точно в горячечном сне, что
все, кто были в комнате,
сразу закричали, забегали, замахали руками.
И
сразу все, кто были в комнате, ринулись к окнам и к дверям.
Все глядевшие на эту сцену со двора поняли, что самое страшное пронеслось. С преувеличенным, напряженным хохотом толпой ввалились они в двери. Теперь
все они принялись с фамильярной и дружеской развязностью успокаивать и уговаривать Бек-Агамалова. Но он уже погас, обессилел, и его
сразу потемневшее лицо имело усталое и брезгливое выражение.
И вот оба они, и
вся комната, и
весь мир
сразу наполнились каким-то нестерпимо блаженным, знойным бредом. На секунду среди белого пятна подушки Ромашов со сказочной отчетливостью увидел близко-близко около себя глаза Шурочки, сиявшие безумным счастьем, и жадно прижался к ее губам…