Неточные совпадения
— Ей-богу же! У всех у
них, говорит, не лошади, а какие-то гитары, шкбпы — с запалом, хромые, кривоглазые, опоенные. А дашь
ему приказание — знай себе жарит, куда попало, во весь карьер. Забор — так забор, овраг — так овраг. Через кусты валяет. Поводья упустил, стремена растерял, шапка к черту! Лихие ездоки!
— Крепко завинчено! — сказал Веткин с усмешкой — не то иронической, не то поощрительной. — В четвертой роте
он вчера, говорят, кричал: «Что вы мне устав в нос тычете? Я — для вас устав, и никаких больше разговоров! Я здесь царь и
бог!»
— Тоже! Стану я ерундой заниматься, — заворчал Веткин. — Когда это у меня время, чтобы рубить? С девяти утра до шести вечера только и знаешь, что торчишь здесь. Едва успеешь пожрать и водки выпить. Я
им, слава
Богу, не мальчик дался…
Ромашов часто разговаривал с Гайнаном о
его богах, о которых, впрочем, сам черемис имел довольно темные и скудные понятия, а также, в особенности, о том, как
он принимал присягу на верность престолу и родине.
Гайнан и теперь думал, что поручик сейчас же начнет с
ним привычный разговор о
богах и о присяге, и потому стоял и хитро улыбался в ожидании. Но Ромашов сказал вяло...
— Нет уж, Гайнан… зачем уж…
Бог с
ним… Давай, братец, самовар, да потом сбегаешь в собрание за ужином. Чту уж!
Ромашов, дорогой мой, если бы животные, например собаки, обладали даром понимания человеческой речи и если бы одна из
них услышали вчера Дица, ей-богу, она ушла бы из комнаты от стыда.
— Иди, Шурочка, иди, — торопил
он жену. — Это же
Бог знает что такое. Вы, право, оба сумасшедшие. Дойдет до командира — что хорошего! Ведь
он под арестом. Прощайте, Ромашов. Заходите.
Маленький Михин отвел Ромашова в сторону. — Юрий Алексеич, у меня к вам просьба, — сказал
он. — Очень прошу вас об одном. Поезжайте, пожалуйста, с моими сестрами, иначе с
ними сядет Диц, а мне это чрезвычайно неприятно.
Он всегда такие гадости говорит девочкам, что
они просто готовы плакать. Право, я враг всякого насилия, но, ей-богу, когда-нибудь дам
ему по морде!..
— Ах, мне это самой больно, мой милый, мой дорогой, мой нежный! Но это необходимо. Итак, слушайте: я боюсь, что
он сам будет говорить с вами об этом… Умоляю вас, ради
Бога, будьте сдержанны. Обещайте мне это.
Ромашов лег на спину. Белые, легкие облака стояли неподвижно, и над
ними быстро катился круглый месяц. Пусто, громадно и холодно было наверху, и казалось, что все пространство от земли до неба наполнено вечным ужасом и вечной тоской. «Там —
Бог!» — подумал Ромашов, и вдруг, с наивным порывом скорби, обиды и жалости к самому себе,
он заговорил страстным и горьким шепотом...
Так
он говорил, и в то же время у
него в самых тайниках души шевелилась лукаво-невинная мысль, что
его терпеливая покорность растрогает и смягчит всевидящего
Бога, и тогда вдруг случится чудо, от которого все сегодняшнее — тягостное и неприятное — окажется лишь дурным сном.
— Господа, ради
Бога, оставьте: это страшно, — сказал
он с тоскою.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай
Бог им долги дни!
Как они делают,
бог их ведает: кажется, и не очень мудреные вещи говорят, а девица то и дело качается на стуле от смеха; статский же советник бог знает что расскажет: или поведет речь о том, что Россия очень пространное государство, или отпустит комплимент, который, конечно, выдуман не без остроумия, но от него ужасно пахнет книгою; если же скажет что-нибудь смешное, то сам несравненно больше смеется, чем та, которая его слушает.
— А
Бог его знает! Живущи, разбойники! Видал я-с иных в деле, например: ведь весь исколот, как решето, штыками, а все махает шашкой, — штабс-капитан после некоторого молчания продолжал, топнув ногою о землю: — Никогда себе не прощу одного: черт меня дернул, приехав в крепость, пересказать Григорью Александровичу все, что я слышал, сидя за забором; он посмеялся, — такой хитрый! — а сам задумал кое-что.
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли
он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (
Бог мой!): // Приди в чертог ко мне златой!..
Бывало, льстивый голос света // В
нем злую храбрость выхвалял: //
Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях попадал, // И то сказать, что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье //
Он отличился, смело в грязь // С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести
бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! // Любви безумную тревогу // Я безотрадно испытал. // Блажен, кто с нею сочетал // Горячку рифм:
он тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между тем; // Но я, любя, был глуп и
нем.
Здесь с
ним обедывал зимою // Покойный Ленский, наш сосед. // Сюда пожалуйте, за мною. // Вот это барский кабинет; // Здесь почивал
он, кофей кушал, // Приказчика доклады слушал // И книжку поутру читал… // И старый барин здесь живал; // Со мной, бывало, в воскресенье, // Здесь под окном, надев очки, // Играть изволил в дурачки. // Дай
Бог душе
его спасенье, // А косточкам
его покой // В могиле, в мать-земле сырой!»
Но, может быть, такого рода // Картины вас не привлекут: // Всё это низкая природа; // Изящного не много тут. // Согретый вдохновенья
богом, // Другой поэт роскошным слогом // Живописал нам первый снег // И все оттенки зимних нег; //
Он вас пленит, я в том уверен, // Рисуя в пламенных стихах // Прогулки тайные в санях; // Но я бороться не намерен // Ни с
ним покамест, ни с тобой, // Певец финляндки молодой!