Неточные совпадения
— Что нового? Ничего нового. Сейчас, вот только что, застал полковой командир в собрании подполковника Леха. Разорался на него
так, что на соборной площади было слышно.
А Лех пьян,
как змий, не может папу-маму выговорить. Стоит на месте и качается, руки за спину заложил.
А Шульгович
как рявкнет на него: «Когда разговариваете с полковым командиром, извольте руки на заднице не держать!» И прислуга здесь же была.
—
А вот, господа, что я скажу с своей стороны. Буфетчика я, положим, не считаю… да… Но если штатский…
как бы это сказать?.. Да… Ну, если он порядочный человек, дворянин и
так далее… зачем же я буду на него, безоружного, нападать с шашкой? Отчего же я не могу у него потребовать удовлетворения? Все-таки же мы люди культурные,
так сказать…
Придя к себе, Ромашов,
как был, в пальто, не сняв даже шашки, лег на кровать и долго лежал, не двигаясь, тупо и пристально глядя в потолок. У него болела голова и ломило спину,
а в душе была
такая пустота, точно там никогда не рождалось ни мыслей, ни вспоминаний, ни чувств; не ощущалось даже ни раздражения, ни скуки,
а просто лежало что-то большое, темное и равнодушное.
Ромашову казалось, что голос у него какой-то чужой и
такой сдавленный, точно в горле что-то застряло. «
Каким я, должно быть, кажусь жалким!» — подумал он, но тотчас же успокоил себя тем обычным приемом, к которому часто прибегают застенчивые люди: «Ведь это всегда, когда конфузишься, то думаешь, что все это видят,
а на самом деле только тебе это заметно,
а другим вовсе нет».
— Постой, девочка,
а ведь я и в самом деле не все помню. Боевой порядок? Боевой порядок должен быть
так построен, чтобы он
как можно меньше терял от огня, потом, чтобы было удобно командовать. Потом… постой…
— Ах, знаю, знаю! — торопливо и радостно перебила его Шурочка. — Но только это теперь не
так легко делать,
а вот раньше, в детстве, — ах
как это было забавно!..
—
А то вот еще бывает, — начал таинственно Ромашов, — и опять-таки в детстве это было гораздо ярче. Произношу я какое-нибудь слово и стараюсь тянуть его
как можно дольше. Растягиваю бесконечно каждую букву. И вдруг на один момент мне сделается
так странно, странно,
как будто бы все вокруг меня исчезло. И тогда мне делается удивительно, что это я говорю, что я живу, что я думаю.
—
Как вам не совестно! — наставительно заметила хозяйка. — Еще и пить не умеете,
а тоже… Я понимаю, вашему возлюбленному Назанскому простительно, он отпетый человек, но вам-то зачем? Молодой
такой, славный, способный мальчик,
а без водки не сядете за стол… Ну зачем? Это все Назанский вас портит.
Таким образом, офицерам даже некогда было серьезно относиться к своим обязанностям. Обыкновенно весь внутренний механизм роты приводил в движение и регулировал фельдфебель; он же вел всю канцелярскую отчетность и держал ротного командира незаметно, но крепко, в своих жилистых, многоопытных руках. На службу ротные ходили с
таким же отвращением,
как и субалтерн-офицеры, и «подтягивали фендриков» только для соблюдения престижа,
а еще реже из властолюбивого самодурства.
— Слушайте, Ромочка: нет, правда, не забывайте нас. У меня единственный человек, с кем я,
как с другом, — это вы. Слышите? Только не смейте делать на меня
таких бараньих глаз.
А то видеть вас не хочу. Пожалуйста, Ромочка, не воображайте о себе. Вы и не мужчина вовсе.
— Странный вопрос. Откуда же я могу знать? Вам это, должно быть, без сомнения, лучше моего известно… Готовы? Советую вам продеть портупею под погон,
а не сверху. Вы знаете,
как командир полка этого не любит. Вот
так… Ну-с, поедемте.
— Гето, братец… ах,
какой ты дерзкий… Ты еще мальчишка,
а я, гето… Был, я говорю,
такой случай…
Держа одной рукой рюмку,
а свободной рукой размахивая
так,
как будто бы он управлял хором, и мотая опущенной головой, Лех начал рассказывать один из своих бесчисленных рассказов, которыми он был нафарширован,
как колбаса ливером, и которых он никогда не мог довести до конца благодаря вечным отступлениям, вставкам, сравнениям и загадкам.
Неужели вас не ужасает мысль,
как гадки мы были с вами оба, принадлежа друг другу без любви, от скуки, для развлечения, даже без любопытства,
а так…
как горничные в праздники грызут подсолнышки.
— Ну,
как же. За стрельбу наша дивизия попала в заграничные газеты. Десять процентов свыше отличного — от, извольте. Однако и жулили мы, б-батюшки мои! Из одного полка в другой брали взаймы хороших стрелков.
А то, бывало, рота стреляет сама по себе,
а из блиндажа младшие офицеры жарят из револьверов. Одна рота
так отличилась, что стали считать,
а в мишени на пять пуль больше, чем выпустили. Сто пять процентов попадания. Спасибо, фельдфебель успел клейстером замазать.
—
А что пользы? При людях срамят командира,
а потом говорят о дисциплине.
Какая тут к бису дисциплина!
А ударить его, каналью, не смей. Не-е-ет… Помилуйте — он личность, он человек! Нет-с, в прежнее время никаких личностев не было, и лупили их, скотов,
как сидоровых коз,
а у нас были и Севастополь, и итальянский поход, и всякая
такая вещь. Ты меня хоть от службы увольняй,
а я все-таки, когда мерзавец этого заслужил, я загляну ему куда следует!
— Охота вам было ввязываться? — примирительно заговорил Веткин, идя рядом с Ромашовым. — Сами видите, что эта слива не из сладких. Вы еще не знаете его,
как я знаю. Он вам
таких вещей наговорит, что не будете знать, куда деваться.
А возразите, — он вас под арест законопатит.
— Вона мини дана для того. Щоб я в мирное время робил с ею ружейные приемы.
А в военное время. Защищал престол и отечество от врагов. — Он помолчал, шмыгнул носом и мрачно добавил: —
Как унутренних,
так и унешних.
— Посмотрите сами в уставе. — Як я унтер-офицер, то я и устав знаю лучше вашего. Скаж-жите! Всякий вольный определяющийся задается на макароны.
А может, я сам захочу податься в юнкерское училище на обучение? Почему вы знаете? Что это
такое за хоругь? хе-руг-ва!
А отнюдь не хоругь. Свяченая воинская херугва, вроде
как образ.
— А-а-а! — хрипит, стиснув зубы, Шаповаленко. — Ну, что я с тобой, Хлебников, буду делать? Бьюсь, бьюсь я с тобой,
а ты совсем
как верблюд, только рогов у тебя нема. Никакого старания. Стой
так до конца словесности столбом.
А после обеда явишься ко мне, буду отдельно с тобой заниматься. Греченко! Кто у нас командир корпуса?
Но обеим мечтам не суждено было осуществиться: в детстве — из-за той бедности, в которой жила его семья,
а адъютантом его вряд ли могли бы назначить,
так как он не обладал «представительной фигурой».
Ромашову очень хотелось ехать вместе с Шурочкой, но
так как Михин всегда был ему приятен и
так как чистые, ясные глаза этого славного мальчика глядели с умоляющим выражением,
а также и потому, что душа Ромашова была в эту минуту вся наполнена большим радостным чувством, — он не мог отказать и согласился.
— Конечно, летаю, — ответил он. — Но только с каждым годом все ниже и ниже. Прежде, в детстве, я летал под потолком. Ужасно смешно было глядеть на людей сверху:
как будто они ходят вверх ногами. Они меня старались достать половой щеткой, но не могли.
А я все летаю и все смеюсь. Теперь уже этого нет, теперь я только прыгаю, — сказал Ромашов со вздохом. — Оттолкнусь ногами и лечу над землей.
Так, шагов двадцать — и низко, не выше аршина.
—
Так как же вы смеете молчать, если знаете! В вашем положении долг каждого мало-мальски порядочного человека — заткнуть рот всякой сволочи. Слышите вы… армейский донжуан! Если вы честный человек,
а не какая-нибудь…
Они не подали друг другу рук,
а только притронулись к козырькам. Но когда Ромашов глядел на удаляющийся в пыли белый крепкий затылок Николаева, он вдруг почувствовал себя
таким оставленным всем миром и
таким внезапно одиноким,
как будто от его жизни только что отрезали что-то самое большое, самое главное.
— В-вся рота идет, к-как один ч-человек — ать! ать! ать! — говорил Слива, плавно подымая и опуская протянутую ладонь, —
а оно одно, точно на смех — о! о! — як тот козел. — Он суетливо и безобразно ткнул несколько раз указательным пальцем вверх. — Я ему п-прямо сказал б-без церемонии: уходите-ка, п-почтеннейший, в друг-гую роту.
А лучше бы вам и вовсе из п-полка уйти.
Какой из вас к черту офицер?
Так, м-междометие какое-то…
«
Каким образом может существовать сословие, — спрашивал сам себя Ромашов, — которое в мирное время, не принося ни одной крошечки пользы, поедает чужой хлеб и чужое мясо, одевается в чужие одежды, живет в чужих домах,
а в военное время — идет бессмысленно убивать и калечить
таких же людей,
как они сами?»
В дверях стояло двое штатских — их знали все офицеры в полку,
так как они бывали на вечерах в собрании: один — чиновник казначейства,
а другой — брат судебного пристава, мелкий помещик, — оба очень приличные молодые люди.
Так они и прослужили всю панихиду.
А когда очередь дошла до последнего воззвания, то Осадчий, наклонив вниз голову, напружив шею, со странными и страшными, печальными и злыми глазами заговорил нараспев низким голосом, рокочущим,
как струны контрабаса...
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, //
А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там
такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Он
так привык теряться в этом, // Что чуть с ума не своротил // Или не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! //
А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва в то время не постиг // Мой бестолковый ученик. //
Как походил он на поэта, // Когда в углу сидел один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял // В огонь то туфлю, то журнал.
Он был недоволен поведением Собакевича. Все-таки,
как бы то ни было, человек знакомый, и у губернатора, и у полицеймейстера видались,
а поступил
как бы совершенно чужой, за дрянь взял деньги! Когда бричка выехала со двора, он оглянулся назад и увидел, что Собакевич все еще стоял на крыльце и,
как казалось, приглядывался, желая знать, куда гость поедет.
Какие-то бродяги пропустили между ними слухи, что наступает
такое время, что мужики должны <быть> помещики и нарядиться во фраки,
а помещики нарядятся в армяки и будут мужики, — и целая волость, не размысля того, что слишком много выйдет тогда помещиков и капитан-исправников, отказалась платить всякую подать.
— Управитель
так и оторопел, говорит: «Что вам угодно?» — «
А! говорят,
так вот ты
как!» И вдруг, с этим словом, перемена лиц и физиогномии… «За делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали, да в город, да полтора года и просидел немец в тюрьме.