Неточные совпадения
— Да
вы не беспокойтесь, — посоветовал мне однажды конторщик из унтеров, — сами вылечатся. Присохнет, как на собаке. Я, доложу
вам, только одно лекарство употребляю — нашатырь. Приходит ко мне мужик. «
Что тебе?» — «Я, говорит, больной»… Сейчас же ему под нос склянку нашатырного спирту. «Нюхай!» Нюхает… «Нюхай еще… сильнее!..» Нюхает… «
Что, легче?» — «Як будто полегшало…» — «Ну, так и ступай с Богом».
— Да вот дивлюсь, как
вы пишете. Вот бы мне так… Нет, нет… не так, как
вы, — смущенно заторопился он, видя,
что я улыбаюсь… — Мне бы только мое фамилие…
— Вреда от нее много было: ссорилась со всеми, зелье под хаты подливала, закрутки вязала в жите… Один раз просила она у нашей молодицы злот (пятнадцать копеек). Та ей говорит: «Нет у меня злота, отстань». — «Ну, добре, говорит, будешь ты помнить, как мне злотого не дала…» И
что же
вы думаете, панычу: с тех самых пор стало у молодицы дитя болеть. Болело, болело, да и совсем умерло. Вот тогда хлопцы ведьмаку и прогнали, пусть ей очи повылазят…
— Нет, панычу, не пойду… ни за
что не пойду… Чтобы я?! — опять воскликнул он, охваченный новым наплывом возмущения. — Чтобы я пошел до ведьмачьего кубла? Да пусть меня Бог боронит. И
вам не советую, паныч.
—
Что же
вы, паныч, не стали ему на дороге? — крикнул он и укоризненно зачмокал языком.
— Да разве волки одни… Снегом
вас занести может, пожар может случиться… И мало ли
что еще.
Вы здесь одни,
вам и помочь никто не успеет.
— Даю тебе честное слово. Ей-богу, я самый посторонний человек. Просто приехал сюда погостить на несколько месяцев, а там и уеду. Если хочешь, я даже никому не скажу,
что был здесь и видел
вас. Ты мне веришь?
— Да
что у нас
вам делать? Мы с бабкой скучные…
Что ж, заходите, пожалуй, коли
вы и впрямь добрый человек. Только вот
что…
вы уж если когда к нам забредете, так без ружья лучше…
—
Чего мне бояться? Ничего я не боюсь. — И в ее голосе опять послышалась уверенность в своей силе. — А только не люблю я этого. Зачем бить пташек или вот зайцев тоже? Никому они худого не делают, а жить им хочется так же, как и нам с
вами. Я их люблю: они маленькие, глупые такие… Ну, однако, до свидания, — заторопилась она. — Не знаю, как величать-то
вас по имени… Боюсь, бабка браниться станет.
— Известно
чего, — начальства боится. Урядник приедет, так навсегда грозит: «Я, говорит, тебя во всякое время могу упрятать. Ты знаешь, говорит,
что вашему брату за чародейство полагается? Ссылка в каторжную работу, без сроку, на Соколиный остров». Как
вы думаете, врет он это или нет?
— Потому,
что я на
вас уже бросала карты, в другой раз нельзя…
— Только смотрите, уговор лучше денег: не сердиться, если
вам что не понравится.
Вышло
вам вот
что: человек
вы хотя и добрый, но только слабый…
Никого
вы сердцем не полюбите, потому
что сердце у
вас холодное, ленивое, а тем, которые
вас будут любить,
вы много горя принесете.
— Да уж боюсь даже говорить дальше. Падает
вам большая любовь со стороны какой-то трефовой дамы. Вот только не могу догадаться, замужняя она или девушка, а знаю,
что с темными волосами…
— Дальше… Ох! Нехорошо выходит этой трефовой даме, хуже смерти. Позор она через
вас большой примет, такой,
что во всю жизнь забыть нельзя, печаль долгая ей выходит… А
вам в ее планете ничего дурного не выходит.
— Ну, уж этого я не знаю. Да и вышло-то так,
что не
вы это сделаете, — не нарочно, значит, а только через
вас вся эта беда стрясется… Вот когда мои слова сбудутся,
вы меня тогда вспомните.
Вот хоть у бабушки спросите, она
вам скажет,
что я правду говорю.
— А вот сейчас… Ведь
вы же сказали,
что не будете бояться!
— Ну
что? Довольно с
вас? — с лукавой улыбкой спросила она, пряча свой ножик. — Хотите еще?
—
Что бы
вам такое показать? — задумалась она. — Ну хоть разве это вот: идите впереди меня по дороге… Только, смотрите, не оборачивайтесь назад.
— Вовсе не секрет. Я
вам с удовольствием расскажу. Только боюсь,
что, пожалуй,
вы не поймете… Не сумею я объяснить.
— О! Я еще много
чего умею, — самоуверенно заявила Олеся. — Например, я могу нагнать на
вас страх.
— О нет, нет… Я буду в лесу в это время, никуда из хаты не выйду… Но я буду сидеть и все думать,
что вот я иду по улице, вхожу в ваш дом, отворяю двери, вхожу в вашу комнату…
Вы сидите где-нибудь… ну хоть у стола… я подкрадываюсь к
вам сзади тихонько…
вы меня не слышите… я хватаю
вас за плечо руками и начинаю давить… все крепче, крепче, крепче… а сама гляжу на
вас… вот так — смотрите…
— Да, понимаю. Это все от бабушки…
Вы не глядите,
что она такая с виду. У! Какая она умная! Вот, может быть, она и при
вас разговорится, когда побольше привыкнет… Она все знает, ну просто все на свете, про
что ни спросишь. Правда, постарела она теперь.
— Ах, нет, нет… пожалуйста, не будем об этом, — досадливо отмахнулась она. — Ну к
чему этот разговор?.. Прошу
вас, не надо.
— Нет, голубчик… Может быть,
вам и не понравится,
что я скажу, а только у нас в роду никто не венчался: и мать и бабка без этого прожили… Нам в церковь и заходить-то нельзя…
— Нет, нет…
Вы этого не можете понять, а я это чувствую… Вот здесь, — она крепко притиснула руку к груди, — в душе чувствую. Весь наш род проклят во веки веков. Да
вы посудите сами: кто же нам помогает, как не он? Разве может простой человек сделать то,
что я могу? Вся наша сила от него идет.
—
Чего ты фордыбачишься, дурочка! Тебе дело говорят, а ты нос дерешь. Точно умнее тебя и на свете-то нет никого. Позвольте, господин, я
вам всю эту историю расскажу по порядку, — повернулась она в мою сторону.
—
Чего там — бабушка! — рассердилась старуха. — Я тебе уже двадцать пятый год — бабушка.
Что же, по-твоему, с сумой лучше идти? Нет, господин,
вы ее не слушайте. Уж будьте милостивы, если
что можете сделать, то сделайте.
— Ведь вот
вы какой, право, — с упреком сказал урядник. — Разве не знаете,
что служба прежде всего?.. А они с
чем, эти бутылочки-то? Сливянка?
— Ну, так
чего же
вы от меня хотите?
— Ну полноте, Евпсихий Африканович.
Вы преувеличиваете все это дело. Наконец
что же? Ведь риск риском, а благодарность все-таки благодарностью.
— Фью-ю-ю! — протяжно свистнул урядник и глубоко засунул руки в карманы шаровар. — Тоже благодарность называется!
Что же
вы думаете, я из-за каких-нибудь двадцати пяти рублей поставлю на карту свое служебное положение? Нет-с, это
вы обо мне плохо понимаете.
— У черкесов есть очень милый обычай дарить гостю все,
что он похвалит, — сказал я любезно. — Мы с
вами хотя и не черкесы, Евпсихий Африканович, но я прошу
вас принять от меня эту вещь на память.
— Посмотрим, увидим… — неопределенно буркнул Евпсихий Африканович. — Я вот
вас еще о
чем хотел попросить… Редис у
вас замечательный…
— Ну, и маслица… — милостиво разрешил урядник. — А этим бабам
вы дайте уж знак,
что я их пока
что не трону. Только пусть они ведают, — вдруг возвысил он голос, —
что одним спасибо от меня не отделаются. А засим желаю здравствовать. Еще раз мерси
вам за подарочек и за угощение.
—
Что с
вами случилось?
Вы были больны? Ох, как же
вы исхудали, бедный мой.
— Имею честь кланяться, — любезно тараторил Никита Назарыч. — Очень приятно увидеться… А я тут жду
вас с самой обедни. Давно я
вас не видел, даже соскучился за
вами.
Что это
вы к нам никогда не заглянете? Наши степаньские барышни даже смеются с
вас.
— Ничего я с ума не сходил, — огрызнулся Ярмола. —
Вы не чули,
что вчерашний град наробил? У половины села жито, как ногами, потоптано. У кривого Максима, у Козла, у Мута, у Прокопчуков, у Гордия Олефира… наслала-таки шкоду ведьмака чертова… чтоб ей сгинуть!
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани //
Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели
вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! —
что к моим ногам //
Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Что ж, если вашим пистолетом // Сражен приятель молодой, // Нескромным взглядом, иль ответом, // Или безделицей иной //
Вас оскорбивший за бутылкой, // Иль даже сам в досаде пылкой //
Вас гордо вызвавший на бой, // Скажите: вашею душой // Какое чувство овладеет, // Когда недвижим, на земле // Пред
вами с смертью на челе, // Он постепенно костенеет, // Когда он глух и молчалив // На ваш отчаянный призыв?
Стихи на случай сохранились; // Я их имею; вот они: // «Куда, куда
вы удалились, // Весны моей златые дни? //
Что день грядущий мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, // В глубокой мгле таится он. // Нет нужды; прав судьбы закон. // Паду ли я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, // Всё благо: бдения и сна // Приходит час определенный; // Благословен и день забот, // Благословен и тьмы приход!
За
что ж виновнее Татьяна? // За то ль,
что в милой простоте // Она не ведает обмана // И верит избранной мечте? // За то ль,
что любит без искусства, // Послушная влеченью чувства, //
Что так доверчива она, //
Что от небес одарена // Воображением мятежным, // Умом и волею живой, // И своенравной головой, // И сердцем пламенным и нежным? // Ужели не простите ей //
Вы легкомыслия страстей?
Стремит Онегин?
Вы заране // Уж угадали; точно так: // Примчался к ней, к своей Татьяне, // Мой неисправленный чудак. // Идет, на мертвеца похожий. // Нет ни одной души в прихожей. // Он в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он.
Что ж его // С такою силой поражает? // Княгиня перед ним, одна, // Сидит, не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает // И тихо слезы льет рекой, // Опершись на руку щекой.