Неточные совпадения
Ветер за стенами дома бесился, как старый озябший
голый дьявол. В его реве слышались стоны, визг и дикий смех. Метель к вечеру расходилась еще сильнее. Снаружи кто-то яростно бросал в стекла окон горсти мелкого сухого снега. Недалекий лес роптал и гудел
с непрерывной, затаенной, глухой угрозой…
Я неторопливо дошел до старой корчмы — нежилой, развалившейся хаты, и стал на опушке хвойного леса, под высокой сосной
с прямым
голым стволом.
Она
с надменной самоуверенностью повела
головой снизу вверх, и в ее сузившихся глазах мелькнуло злое торжество…
Она перестала прясть и сидела, низко опустив
голову, тихо положив руки вдоль колен. В ее неподвижно остановившихся глазах
с расширившимися зрачками отразился какой-то темный ужас, какая-то невольная покорность таинственным силам и сверхъестественным знаниям, осенявшим ее душу.
Ее тонкие брови вдруг сдвинулись, глаза в упор остановились на мне
с грозным и притягивающим выражением, зрачки увеличились и посинели. Мне тотчас же вспомнилась виденная мною в Москве, в Третьяковской галерее,
голова Медузы — работа уж не помню какого художника. Под этим пристальным, странным взглядом меня охватил холодный ужас сверхъестественного.
— Ну, уж я б ни за что не променяла своего леса на ваш город, — сказала Олеся, покачав
головой. — Я и в Степань-то приду на базар, так мне противно сделается. Толкаются, шумят, бранятся… И такая меня тоска возьмет за лесом, — так бы бросила все и без оглядки побежала… Бог
с ним,
с городом вашим, не стала бы я там жить никогда.
Старуха сидела
с ногами на постели и, сгорбившись, обхватив
голову руками, качалась взад и вперед и что-то невнятно бормотала.
Урядник слушал меня
с опущенной вниз
головой, методически очищая от корешков красную, упругую, ядреную редиску и пережевывая ее
с аппетитным хрустением.
Тогда, совершенно изнуренный болезнью, я еле-еле бродил по комнате
с болью и слабостью в коленях; при каждом более сильном движении кровь приливала горячей волной к
голове и застилала мраком все предметы перед моими глазами.
С каждой минутой доводы, которые мы приводили друг другу, становились все более тонкими и глубокими; отдельные слова и даже буквы слов принимали вдруг таинственное, неизмеримое значение, и вместе
с тем меня все сильнее охватывал брезгливый ужас перед неведомой, противоестественной силой, что выматывает из моей
головы один за другим уродливые софизмы и не позволяет мне прервать давно уже опротивевшего спора…
Да когда же настанет рассвет!» —
с отчаянием думал я, мечась
головой по горячим подушкам и чувствуя, как опаляет мне губы мое собственное тяжелое и короткое дыхание…
Я поглядел на нее сбоку, так что мне стал виден чистый, нежный профиль ее слегка наклоненной
головы. Только теперь я заметил, что и сама Олеся похудела за это время и вокруг ее глаз легли голубоватые тени. Почувствовав мой взгляд, Олеся вскинула на меня глаза, но тотчас же опустила их и отвернулась
с застенчивой улыбкой.
Мы в это время находились как раз на середине длинной, узкой и прямой, как стрела, лесной просеки. Высокие, стройные сосны обступали нас
с обеих сторон, образуя гигантский, уходящий вдаль коридор со сводом из душистых сплетшихся ветвей.
Голые, облупившиеся стволы были окрашены багровым отблеском догорающей зари…
Мысль жениться на Олесе все чаще и чаще приходила мне в
голову. Сначала она лишь изредка представлялась мне как возможный, на крайний случай, честный исход из наших отношений. Одно лишь обстоятельство пугало и останавливало меня: я не смел даже воображать себе, какова будет Олеся, одетая в модное платье, разговаривающая в гостиной
с женами моих сослуживцев, исторгнутая из этой очаровательной рамки старого леса, полного легенд и таинственных сил.
Пробираясь осторожно между людьми и
с трудом удерживая мотавшего
головой Таранчика, я не мог не заметить, что со всех сторон меня провожали бесцеремонные, любопытные и враждебные взгляды.
В моей комнате я застал конторщика соседнего имения — Никиту Назарыча Мищенку. Он был в сером пиджачке
с огромными рыжими клетками, в узких брючках василькового цвета и в огненно-красном галстуке,
с припомаженным пробором посередине
головы, весь благоухающий персидской сиренью. Увидев меня, он вскочил со стула и принялся расшаркиваться не кланяясь, а как-то ломаясь в пояснице,
с улыбкой, обнажавшей бледные десны обеих челюстей.
Почти в ту же минуту над
головами беснующихся баб появилась мазница
с дегтем и кистью, передаваемая из рук в руки.
Но Олесе прямо каким-то чудом удалось выскользнуть из этого клубка, и она опрометью побежала по дороге — без платка,
с растерзанной в лохмотья одеждой, из-под которой во многих местах было видно
голое тело.
Невозможно описать того состояния, в котором я находился в продолжение моей бешеной скачки. Минутами я совсем забывал, куда и зачем еду: оставалось только смутное сознание, что совершилось что-то непоправимое, нелепое и ужасное, — сознание, похожее на тяжелую беспричинную тревогу, овладевающую иногда в лихорадочном кошмаре человеком. И в то же время — как это странно! — у меня в
голове не переставал дрожать, в такт
с лошадиным топотом, гнусавый, разбитый голос слепого лирника...
Добравшись до узкой тропинки, ведшей прямо к хате Мануйлихи, я слез
с Таранчика, на котором по краям потника и в тех местах, где его кожа соприкасалась со сбруей, белыми комьями выступила густая пена, и повел его в поводу. От сильного дневного жара и от быстрой езды кровь шумела у меня в
голове, точно нагнетаемая каким-то огромным, безостановочным насосом.
Я
с нежным усилием отнял ее
голову от подушки. Лицо Олеси пылало лихорадочным румянцем, темные глаза блестели неестественно ярко, сухие губы нервно вздрагивали. Длинные красные ссадины изборождали ее лоб, щеки и шею. Темные синяки были на лбу и под глазами.
Я
с изумлением поднял
голову. Неясное предчувствие вдруг медленно сжало мое сердце.
Я вышел на крыльцо в сопровождении Мануйлихи. Полнеба закрыла черная туча
с резкими курчавыми краями, но солнце еще светило, склоняясь к западу, и в этом смешении света и надвигающейся тьмы было что-то зловещее. Старуха посмотрела вверх, прикрыв глаза, как зонтиком, ладонью, и значительно покачала
головой.
Я взглянул на тутовое дерево, росшее около самого дома, — оно стояло совершенно
голое, все листья были сбиты
с него страшными ударами града…
Неточные совпадения
Вот, окружен своей дубравой, // Петровский замок. Мрачно он // Недавнею гордится славой. // Напрасно ждал Наполеон, // Последним счастьем упоенный, // Москвы коленопреклоненной //
С ключами старого Кремля; // Нет, не пошла Москва моя // К нему
с повинной
головою. // Не праздник, не приемный дар, // Она готовила пожар // Нетерпеливому герою. // Отселе, в думу погружен, // Глядел на грозный пламень он.
Их дочки Таню обнимают. // Младые грации Москвы // Сначала молча озирают // Татьяну
с ног до
головы; // Ее находят что-то странной, // Провинциальной и жеманной, // И что-то бледной и худой, // А впрочем, очень недурной; // Потом, покорствуя природе, // Дружатся
с ней, к себе ведут, // Целуют, нежно руки жмут, // Взбивают кудри ей по моде // И поверяют нараспев // Сердечны тайны, тайны дев.
Онегин вновь часы считает, // Вновь не дождется дню конца. // Но десять бьет; он выезжает, // Он полетел, он у крыльца, // Он
с трепетом к княгине входит; // Татьяну он одну находит, // И вместе несколько минут // Они сидят. Слова нейдут // Из уст Онегина. Угрюмый, // Неловкий, он едва-едва // Ей отвечает.
Голова // Его полна упрямой думой. // Упрямо смотрит он: она // Сидит покойна и вольна.
Опомнилась, глядит Татьяна: // Медведя нет; она в сенях; // За дверью крик и звон стакана, // Как на больших похоронах; // Не видя тут ни капли толку, // Глядит она тихонько в щелку, // И что же видит?.. за столом // Сидят чудовища кругом: // Один в рогах,
с собачьей мордой, // Другой
с петушьей
головой, // Здесь ведьма
с козьей бородой, // Тут остов чопорный и гордый, // Там карла
с хвостиком, а вот // Полу-журавль и полу-кот.
Мой бедный Ленский! изнывая, // Не долго плакала она. // Увы! невеста молодая // Своей печали неверна. // Другой увлек ее вниманье, // Другой успел ее страданье // Любовной лестью усыпить, // Улан умел ее пленить, // Улан любим ее душою… // И вот уж
с ним пред алтарем // Она стыдливо под венцом // Стоит
с поникшей
головою, //
С огнем в потупленных очах, //
С улыбкой легкой на устах.