Неточные совпадения
— Нет, панычу,
не пойду… ни за что
не пойду… Чтобы я?! — опять воскликнул он, охваченный новым наплывом возмущения. — Чтобы я пошел
до ведьмачьего кубла? Да пусть меня Бог боронит. И вам
не советую, паныч.
Но дойти
до хаты было
не так-то легко. Каждую минуту я увязал в трясине. Сапоги мои набрали воды и при каждом шаге громко хлюпали; становилось невмочь тянуть их за собою.
—
Не трогают… Один раз сунулся ко мне землемер какой-то… Поласкаться ему, видишь, захотелось… Так, должно быть, и
до сих пор
не забыл, как я его приласкала.
— Чего мне бояться? Ничего я
не боюсь. — И в ее голосе опять послышалась уверенность в своей силе. — А только
не люблю я этого. Зачем бить пташек или вот зайцев тоже? Никому они худого
не делают, а жить им хочется так же, как и нам с вами. Я их люблю: они маленькие, глупые такие… Ну, однако,
до свидания, — заторопилась она. —
Не знаю, как величать-то вас по имени… Боюсь, бабка браниться станет.
За ужином я
не переставал наблюдать за обеими женщинами, потому что, по моему глубокому убеждению, которое я и
до сих пор сохраняю, нигде человек
не высказывается так ясно, как во время еды.
— Идите, идите! — закричала Олеся. —
Не оборачивайтесь! Это ничего,
до свадьбы заживет… Держитесь крепче за землю, когда будете падать.
—
Не знаю… Да она об этом и
не любит говорить. Если же когда и скажет что, то всегда просит забыть и
не вспоминать больше… Ну, однако, мне пора, — заторопилась Олеся, — бабушка будет сердиться.
До свидания… Простите, имени вашего
не знаю.
— Иван Тимофеевич? Ну, вот и отлично. Так
до свиданья, Иван Тимофеевич!
Не брезгуйте нашей хатой, заходите.
Изредка он быстро вскидывал на меня равнодушные, мутные,
до смешного маленькие и голубые глаза, но на его красной огромной физиономии я
не мог ничего прочесть: ни сочувствия, ни сопротивления.
Я
до сих пор
не знаю, кто довез меня
до дому…
Слабою рукой дотягивался я
до часов, смотрел на них и с тоскливым недоумением убеждался, что вся бесконечная вереница моих уродливых снов заняла
не более двух-трех минут: «Господи!
Прошло еще пять дней, и я настолько окреп, что пешком, без малейшей усталости, дошел
до избушки на курьих ножках. Когда я ступил на ее порог, то сердце забилось с тревожным страхом у меня в груди. Почти две недели
не видал я Олеси и теперь особенно ясно понял, как была она мне близка и мила. Держась за скобку двери, я несколько секунд медлил и едва переводил дыхание. В нерешимости я даже закрыл глаза на некоторое время, прежде чем толкнуть дверь…
Я помню, очень ясно помню только то, что ко мне быстро обернулось бледное лицо Олеси и что на этом прелестном, новом для меня лице в одно мгновение отразились, сменяя друг друга, недоумение, испуг, тревога и нежная сияющая улыбка любви… Старуха что-то шамкала, топчась возле меня, но я
не слышал ее приветствий. Голос Олеси донесся
до меня, как сладкая музыка...
— Значит, и раньше, еще
до моей болезни, ты тоже могла, но только
не хотела оставаться со мною один на один… Ах, Олеся, если бы ты знала, какую ты причинила мне боль… Я так ждал, так ждал каждый вечер, что ты опять пойдешь со мною… А ты, бывало, всегда такая невнимательная, скучная, сердитая… О, как ты меня мучила, Олеся!..
— Это правда, Олеся. Это и со мной так было, — сказал я, прикасаясь губами к ее виску. — Я
до тех пор
не знал, что люблю тебя, покамест
не расстался с тобой. Недаром, видно, кто-то сказал, что разлука для любви то же, что ветер для огня: маленькую любовь она тушит, а большую раздувает еще сильней.
Но чем ближе подходило время моего отъезда, тем больший ужас одиночества и большая тоска овладевали мною. Решение жениться с каждым днем крепло в моей душе, и под конец я уже перестал видеть в нем дерзкий вызов обществу. «Женятся же хорошие и ученые люди на швейках, на горничных, — утешал я себя, — и живут прекрасно и
до конца дней своих благословляют судьбу, толкнувшую их на это решение.
Не буду же я несчастнее других, в самом деле?»
И я принимался считать в уме, но когда доходил
до двадцати семи, то чувствовал, что решимость еще
не созрела во мне.
— Это все глупости, Олеся! — возразил я горячо. — Ты через полгода сама себя
не узнаешь. Ты
не подозреваешь даже, сколько в тебе врожденного ума и наблюдательности. Мы с тобой вместе прочитаем много хороших книжек, познакомимся с добрыми, умными людьми, мы с тобой весь широкий свет увидим, Олеся… Мы
до старости,
до самой смерти будем идти рука об руку, вот как теперь идем, и
не стыдиться, а гордиться тобой я буду и благодарить тебя!..
— Так себе… Просто спросила… Ты
не обращай внимания. Ну,
до свидания, милый. Приходи же завтра.
Повторяю, что многие подробности этого происшествия я узнал гораздо позднее. У меня
не хватило сил и терпения дослушать
до конца рассказ Мищенки. Я вдруг вспомнил, что Ярмола, наверно,
не успел еще расседлать лошадь, и,
не сказав изумленному конторщику ни слова, поспешно вышел на двор. Ярмола действительно еще водил Таранчика вдоль забора. Я быстро взнуздал лошадь, затянул подпруги и объездом, чтобы опять
не пробираться сквозь пьяную толпу, поскакал в лес.
Я думал, что мне вовсе
не удастся заснуть в эту ночь и что я
до утра буду в бессильной тоске ворочаться с боку на бок, поэтому я решил лучше
не снимать платья, чтобы потом хоть немного утомить себя однообразной ходьбой по комнате.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы
не забыли
до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Его нежданным появленьем, // Мгновенной нежностью очей // И странным с Ольгой поведеньем //
До глубины души своей // Она проникнута;
не может // Никак понять его; тревожит // Ее ревнивая тоска, // Как будто хладная рука // Ей сердце жмет, как будто бездна // Под ней чернеет и шумит… // «Погибну, — Таня говорит, — // Но гибель от него любезна. // Я
не ропщу: зачем роптать? //
Не может он мне счастья дать».
Латынь из моды вышла ныне: // Так, если правду вам сказать, // Он знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, // В конце письма поставить vale, // Да помнил, хоть
не без греха, // Из Энеиды два стиха. // Он рыться
не имел охоты // В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но дней минувших анекдоты, // От Ромула
до наших дней, // Хранил он в памяти своей.
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но если б
не страдали нравы, // Я балы б
до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть
не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.
Но те, которым в дружной встрече // Я строфы первые читал… // Иных уж нет, а те далече, // Как Сади некогда сказал. // Без них Онегин дорисован. // А та, с которой образован // Татьяны милый идеал… // О много, много рок отъял! // Блажен, кто праздник жизни рано // Оставил,
не допив
до дна // Бокала полного вина, // Кто
не дочел ее романа // И вдруг умел расстаться с ним, // Как я с Онегиным моим.