Неточные совпадения
— Значит, завтра
на зайцев не пойдем, а? Как
ты думаешь, Ярмола?
Приходит, например, ко мне старая баба. Вытерев со смущенным видом нос указательным пальцем правой руки, она достает из-за пазухи пару яиц, причем
на секунду я вижу ее коричневую кожу, и кладет их
на стол. Затем она начинает ловить мои руки, чтобы запечатлеть
на них поцелуй. Я прячу руки и убеждаю старуху: «Да полно, бабка… оставь… я не поп… мне это не полагается… Что у
тебя болит?»
— Да вы не беспокойтесь, — посоветовал мне однажды конторщик из унтеров, — сами вылечатся. Присохнет, как
на собаке. Я, доложу вам, только одно лекарство употребляю — нашатырь. Приходит ко мне мужик. «Что
тебе?» — «Я, говорит, больной»… Сейчас же ему под нос склянку нашатырного спирту. «Нюхай!» Нюхает… «Нюхай еще… сильнее!..» Нюхает… «Что, легче?» — «Як будто полегшало…» — «Ну, так и ступай с Богом».
— И верно, батюшка: совсем неласковая. Разносолов для вас не держим. Устал — посиди, никто
тебя из хаты не гонит. Знаешь, как в пословице говорится: «Приходите к нам
на завалинке посидеть, у нашего праздника звона послушать, а обедать к вам мы и сами догадаемся». Так-то вот…
— Даю
тебе честное слово. Ей-богу, я самый посторонний человек. Просто приехал сюда погостить
на несколько месяцев, а там и уеду. Если хочешь, я даже никому не скажу, что был здесь и видел вас.
Ты мне веришь?
— Какая же
ты сердитая, бабуся… Чуть гости
на порог, а
ты сейчас и бранишься. А я было
тебе гостинцу принес, — сказал я, доставая из сумки свои свертки.
— Известно чего, — начальства боится. Урядник приедет, так навсегда грозит: «Я, говорит,
тебя во всякое время могу упрятать.
Ты знаешь, говорит, что вашему брату за чародейство полагается? Ссылка в каторжную работу, без сроку,
на Соколиный остров». Как вы думаете, врет он это или нет?
— Какие такие проводы еще выдумала! — сердито прошамкала старуха. — Не сидится
тебе на месте, стрекоза…
— Это
ты теперь только так говоришь, Олеся. Почти все девушки то же самое говорят и все же замуж выходят. Подожди немного: встретишься с кем-нибудь, полюбишь — тогда не только в город, а
на край света с ним пойдешь.
— Конечно, про церковь… Священник вокруг аналоя будет водить, дьякон запоет «Исаия ликуй»,
на голову
тебе наденут венец…
— Нет, Олеся, должно быть, не пустячные. Посмот-ри —
ты сама
на себя непохожа сделалась.
— Чего
ты фордыбачишься, дурочка!
Тебе дело говорят, а
ты нос дерешь. Точно умнее
тебя и
на свете-то нет никого. Позвольте, господин, я вам всю эту историю расскажу по порядку, — повернулась она в мою сторону.
При двух, говорит, солдатах отправлю
тебя, анафему,
на родину».
— Да вот поди ж
ты… Брехал он что-то такое, да я, признаться, не поняла. Видишь, какое дело: хибарка эта, вот в которой мы живем, не наша, а помещичья… Ведь мы раньше с Олесей
на селе жили, а потом…
— Давала, родной, давала. Не бере-ет! Вот история… Четвертной билет давала, не берет… Куд-да
тебе! Так
на меня вызверился, что я уж не знала, где стою. Заладил в одну душу: «Вон да вон!» Что ж мы теперь делать будем, сироты мы несчастные! Батюшка родимый, хотя бы
ты нам чем помог, усовестил бы его, утробу ненасытную. Век бы, кажется, была
тебе благодарна.
— Видишь ли, Олеся… это и случилось так внезапно… и кроме того, я боялся
тебя беспокоить.
Ты в последнее время стала со мной какая-то странная, точно все сердилась
на меня или надоел я
тебе… Послушай, Олеся, — прибавил я, понижая голос, — нам с
тобой много, много нужно поговорить… только одним… понимаешь?
— А
ты куда же, Олеся? — спросила вдруг Мануйлиха, видя, что ее внучка поспешно набросила
на голову большой серый шерстяной платок.
— Значит, и раньше, еще до моей болезни,
ты тоже могла, но только не хотела оставаться со мною один
на один… Ах, Олеся, если бы
ты знала, какую
ты причинила мне боль… Я так ждал, так ждал каждый вечер, что
ты опять пойдешь со мною… А
ты, бывало, всегда такая невнимательная, скучная, сердитая… О, как
ты меня мучила, Олеся!..
— Нет, я ведь не в укор
тебе говорю, — так, к слову пришлось… Теперь я понимаю, почему это было… А ведь сначала — право, даже смешно и вспомнить — я подумал, что
ты обиделась
на меня из-за урядника. И эта мысль меня сильно огорчала. Мне казалось, что
ты меня таким далеким, чужим человеком считаешь, что даже простую дружескую услугу
тебе от меня трудно принять… Очень мне это было горько… Я ведь и не подозревал, Олеся, что все это от бабушки идет…
И такая меня по
тебе тоска обуяла, такая грусть, что, кажется, все бы
на свете отдала, лишь бы с
тобой хоть минуточку еще побыть…
— Нет, нет…
Ты и сам понимаешь, что об этом смешно и думать. Ну какая я
тебе жена
на самом деле?
Ты барин,
ты умный, образованный, а я? Я и читать не умею, и куда ступить не знаю…
Ты одного стыда из-за меня не оберешься…
Неужели у меня хватило бы духу связать
тебя по рукам и по ногам
на всю жизнь?..
—
Ты думаешь, что Бог не примет
тебя? — продолжал я с возрастающей горячностью. — Что у него не хватит для
тебя милосердия? У того, который, повелевая миллионами ангелов, сошел, однако,
на землю и принял ужасную, позорную смерть для избавления всех людей? У того, кто не погнушался раскаянием самой последней женщины и обещал разбойнику-убийце, что он сегодня же будет с ним в раю?..
Скажешь, это не
ты ее подбил в церковь потащиться? — вдруг с искривленным от ненависти лицом накинулась
на меня старуха.
— Не смотри
на меня… Прошу
тебя… Гадкая я теперь, — умоляюще шептала Олеся, стараясь своею ладонью закрыть мне глаза.
— Нет, мой дорогой, ничего я не боюсь, если понадобится. Только зачем же людей в грех вводить?
Ты, может быть, не знаешь… Ведь я там… в Переброде… погрозилась со зла да со стыда… А теперь чуть что случится, сейчас
на нас скажут: скот ли начнет падать, или хата у кого загорится, — все мы будем виноваты. Бабушка, — обратилась она к Мануйлихе, возвышая голос, — правду ведь я говорю?
— Я говорю, что теперь, какая бы беда в Переброде ни случилась, все
на нас с
тобой свалят.
Не жить нам
на белом свете, изведут нас с
тобой, совсем изведут, проклятики…
— Я
тебе на это скажу маленькую сказочку…
— Ревновал ли
ты меня? Был ли
ты когда-нибудь
на меня недоволен? Не скучал ли
ты со мною?
Неточные совпадения
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много
на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: //
Ты заплатил безумству дань.
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Порой дождливою намедни // Я, завернув
на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли был я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль мысли мне
на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред
тобою // Зарему я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за мною, // Скитаясь в той же стороне, // Онегин вспомнил обо мне.
И чье-нибудь он сердце тронет; // И, сохраненная судьбой, // Быть может, в Лете не потонет // Строфа, слагаемая мной; // Быть может (лестная надежда!), // Укажет будущий невежда //
На мой прославленный портрет // И молвит: то-то был поэт! // Прими ж мои благодаренья, // Поклонник мирных аонид, // О
ты, чья память сохранит // Мои летучие творенья, // Чья благосклонная рука // Потреплет лавры старика!
Она зари не замечает, // Сидит с поникшею главой // И
на письмо не напирает // Своей печати вырезной. // Но, дверь тихонько отпирая, // Уж ей Филипьевна седая // Приносит
на подносе чай. // «Пора, дитя мое, вставай: // Да
ты, красавица, готова! // О пташка ранняя моя! // Вечор уж как боялась я! // Да, слава Богу,
ты здорова! // Тоски ночной и следу нет, // Лицо твое как маков цвет». —