Неточные совпадения
— В первый раз, как я увидел твоего коня, — продолжал Азамат, — когда он под
тобой крутился и прыгал, раздувая ноздри, и кремни брызгами летели из-под копыт его, в моей душе сделалось что-то непонятное, и с тех пор все мне опостылело:
на лучших скакунов моего отца смотрел я с презрением, стыдно было мне
на них показаться, и тоска овладела мной; и, тоскуя, просиживал я
на утесе целые дни, и ежеминутно мыслям моим являлся вороной скакун твой с своей стройной поступью, с своим гладким, прямым, как стрела, хребтом; он смотрел мне в глаза своими бойкими глазами, как будто хотел слово вымолвить.
— Послушай, — сказал твердым голосом Азамат, — видишь, я
на все решаюсь. Хочешь, я украду для
тебя мою сестру? Как она пляшет! как поет! а вышивает золотом — чудо! Не бывало такой жены и у турецкого падишаха… Хочешь? дождись меня завтра ночью там в ущелье, где бежит поток: я пойду с нею мимо в соседний аул — и она твоя. Неужели не стоит Бэла твоего скакуна?
— Поди прочь, безумный мальчишка! Где
тебе ездить
на моем коне?
На первых трех шагах он
тебя сбросит, и
ты разобьешь себе затылок об камни.
— Знаю, братец, знаю без
тебя! — сказал штабс-капитан. — Уж эти бестии! рады придраться, чтоб сорвать
на водку.
Тут Печорин задумался. «Да, — отвечал он, — надо быть осторожнее… Бэла, с нынешнего дня
ты не должна более ходить
на крепостной вал».
— Что
ты? что
ты? Печорин?.. Ах, Боже мой!.. да не служил ли он
на Кавказе?.. — воскликнул Максим Максимыч, дернув меня за рукав. У него в глазах сверкала радость.
— Да не зайдет ли он вечером сюда? — сказал Максим Максимыч, — или
ты, любезный, не пойдешь ли к нему за чем-нибудь?.. Коли пойдешь, так скажи, что здесь Максим Максимыч; так и скажи… уж он знает… Я
тебе дам восьмигривенный
на водку…
— А…
ты?.. а вы? — пробормотал со слезами
на глазах старик… — сколько лет… сколько дней… да куда это?..
«Ну-ка, слепой чертенок, — сказал я, взяв его за ухо, — говори, куда
ты ночью таскался, с узлом, а?» Вдруг мой слепой заплакал, закричал, заохал: «Куды я ходив?.. никуды не ходив… с узлом? яким узлом?» Старуха
на этот раз услышала и стала ворчать: «Вот выдумывают, да еще
на убогого! за что вы его? что он вам сделал?» Мне это надоело, и я вышел, твердо решившись достать ключ этой загадки.
«Скажи-ка мне, красавица, — спросил я, — что
ты делала сегодня
на кровле?» — «А смотрела, откуда ветер дует».
«Я узнал, что
ты вчера ночью ходила
на берег».
«Это значит, — отвечала она, сажая меня
на скамью и обвив мой стан руками, — это значит, что я
тебя люблю…» И щека ее прижалась к моей, и я почувствовал
на лице моем ее пламенное дыхание.
«
Ты видел, — отвечала она, —
ты донесешь!» — и сверхъестественным усилием повалила меня
на борт; мы оба по пояс свесились из лодки; ее волосы касались воды; минута была решительная. Я уперся коленкою в дно, схватил ее одной рукой за косу, другой за горло, она выпустила мою одежду, и я мгновенно сбросил ее в волны.
—
На что мне
тебя? — был ответ.
Приезд его
на Кавказ — также следствие его романтического фанатизма: я уверен, что накануне отъезда из отцовской деревни он говорил с мрачным видом какой-нибудь хорошенькой соседке, что он едет не так, просто, служить, но что ищет смерти, потому что… тут, он, верно, закрыл глаза рукою и продолжал так: «Нет, вы (или
ты) этого не должны знать! Ваша чистая душа содрогнется! Да и к чему? Что я для вас! Поймете ли вы меня?..» — и так далее.
— Эта княжна Мери прехорошенькая, — сказал я ему. — У нее такие бархатные глаза — именно бархатные: я
тебе советую присвоить это выражение, говоря об ее глазах; нижние и верхние ресницы так длинны, что лучи солнца не отражаются в ее зрачках. Я люблю эти глаза без блеска: они так мягки, они будто бы
тебя гладят… Впрочем, кажется, в ее лице только и есть хорошего… А что, у нее зубы белы? Это очень важно! жаль, что она не улыбнулась
на твою пышную фразу.
— Нет, видел: она подняла твой стакан. Если б был тут сторож, то он сделал бы то же самое, и еще поспешнее, надеясь получить
на водку. Впрочем, очень понятно, что ей стало
тебя жалко:
ты сделал такую ужасную гримасу, когда ступил
на простреленную ногу…
— И
ты не был нисколько тронут, глядя
на нее в эту минуту, когда душа сияла
на лице ее?..
— Не радуйся, однако. Я как-то вступил с нею в разговор у колодца, случайно; третье слово ее было: «Кто этот господин, у которого такой неприятный тяжелый взгляд? он был с вами, тогда…» Она покраснела и не хотела назвать дня, вспомнив свою милую выходку. «Вам не нужно сказывать дня, — отвечал я ей, — он вечно будет мне памятен…» Мой друг, Печорин! я
тебя не поздравляю;
ты у нее
на дурном замечании… А, право, жаль! потому что Мери очень мила!..
Если
ты над нею не приобретешь власти, то даже ее первый поцелуй не даст
тебе права
на второй; она с
тобой накокетничается вдоволь, а года через два выйдет замуж за урода, из покорности к маменьке, и станет себя уверять, что она несчастна, что она одного только человека и любила, то есть
тебя, но что небо не хотело соединить ее с ним, потому что
на нем была солдатская шинель, хотя под этой толстой серой шинелью билось сердце страстное и благородное…
— Что ж? Он молод, хорош, особенно, верно, богат, и
ты боишься… — я взглянул
на нее и испугался; ее лицо выражало глубокое отчаяние,
на глазах сверкали слезы.
— Скажи мне, — наконец прошептала она, —
тебе очень весело меня мучить? Я бы
тебя должна ненавидеть. С тех пор как мы знаем друг друга,
ты ничего мне не дал, кроме страданий… — Ее голос задрожал, она склонилась ко мне и опустила голову
на грудь мою.
О, я прошу
тебя: не мучь меня по-прежнему пустыми сомнениями и притворной холодностью: я, может быть, скоро умру, я чувствую, что слабею со дня
на день… и, несмотря
на это, я не могу думать о будущей жизни, я думаю только о
тебе…
—
Ты, говорят, эти дни ужасно волочился за моей княжной? — сказал он довольно небрежно и не глядя
на меня.
— Скажи-ка, хорошо
на мне сидит мундир?.. Ох, проклятый жид!.. как под мышками режет!.. Нет ли у
тебя духов?
— А
ты звал ее
на мазурку?
— Пеняй
на свою шинель или
на свои эполеты, а зачем же обвинять ее? Чем она виновата, что
ты ей больше не нравишься?..
— Так
ты не женишься
на Мери? не любишь ее?.. А она думает… знаешь ли, она влюблена в
тебя до безумия, бедняжка!..
«Ни за что не соглашусь! — говорил Грушницкий, — он меня оскорбил публично; тогда было совсем другое…» — «Какое
тебе дело? — отвечал капитан, — я все беру
на себя.
— Дурак же
ты, братец, — сказал он, — пошлый дурак!.. Уж положился
на меня, так слушайся во всем… Поделом же
тебе! околевай себе, как муха… — Он отвернулся и, отходя, пробормотал: — А все-таки это совершенно противу правил.
Это письмо будет вместе прощаньем и исповедью: я обязана сказать
тебе все, что накопилось
на моем сердце с тех пор, как оно
тебя любит.
Любившая раз
тебя не может смотреть без некоторого презрения
на прочих мужчин, не потому, чтоб
ты был лучше их, о нет! но в твоей природе есть что-то особенное,
тебе одному свойственное, что-то гордое и таинственное; в твоем голосе, что бы
ты ни говорил, есть власть непобедимая; никто не умеет так постоянно хотеть быть любимым; ни в ком зло не бывает так привлекательно; ничей взор не обещает столько блаженства; никто не умеет лучше пользоваться своими преимуществами и никто не может быть так истинно несчастлив, как
ты, потому что никто столько не старается уверить себя в противном.
Не правда ли,
ты не любишь Мери?
ты не женишься
на ней? Послушай,
ты должен мне принести эту жертву: я для
тебя потеряла все
на свете…»
Вулич шел один по темной улице;
на него наскочил пьяный казак, изрубивший свинью, и, может быть, прошел бы мимо, не заметив его, если б Вулич, вдруг остановясь, не сказал: «Кого
ты, братец, ищешь?» — «
Тебя!» — отвечал казак, ударив его шашкой, и разрубил его от плеча почти до сердца…
Неточные совпадения
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много
на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: //
Ты заплатил безумству дань.
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Порой дождливою намедни // Я, завернув
на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли был я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль мысли мне
на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред
тобою // Зарему я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за мною, // Скитаясь в той же стороне, // Онегин вспомнил обо мне.
И чье-нибудь он сердце тронет; // И, сохраненная судьбой, // Быть может, в Лете не потонет // Строфа, слагаемая мной; // Быть может (лестная надежда!), // Укажет будущий невежда //
На мой прославленный портрет // И молвит: то-то был поэт! // Прими ж мои благодаренья, // Поклонник мирных аонид, // О
ты, чья память сохранит // Мои летучие творенья, // Чья благосклонная рука // Потреплет лавры старика!
Она зари не замечает, // Сидит с поникшею главой // И
на письмо не напирает // Своей печати вырезной. // Но, дверь тихонько отпирая, // Уж ей Филипьевна седая // Приносит
на подносе чай. // «Пора, дитя мое, вставай: // Да
ты, красавица, готова! // О пташка ранняя моя! // Вечор уж как боялась я! // Да, слава Богу,
ты здорова! // Тоски ночной и следу нет, // Лицо твое как маков цвет». —