Неточные совпадения
Потом я пробовал заняться лечением перебродских жителей. В моем распоряжении были: касторовое масло, карболка, борная кислота, йод. Но тут, помимо моих скудных сведений, я наткнулся на полную невозможность ставить диагнозы, потому
что признаки болезни у всех моих пациентов были всегда одни
и те
же: «в сере́дине болит»
и «ни есть, ни пить не можу».
— Да вы не беспокойтесь, — посоветовал мне однажды конторщик из унтеров, — сами вылечатся. Присохнет, как на собаке. Я, доложу вам, только одно лекарство употребляю — нашатырь. Приходит ко мне мужик. «
Что тебе?» — «Я, говорит, больной»… Сейчас
же ему под нос склянку нашатырного спирту. «Нюхай!» Нюхает… «Нюхай еще… сильнее!..» Нюхает… «
Что, легче?» — «Як будто полегшало…» — «Ну, так
и ступай с Богом».
— Зачем это тебе? — удивился я… (Надо заметить,
что Ярмола считается самым бедным
и самым ленивым мужиком во всем Переброде: жалованье
и свой крестьянский заработок он пропивает; таких плохих волов, как у него, нет нигде в окрестности. По моему мнению, ему-то уж ни в каком случае не могло понадобиться знание грамоты.) Я еще раз спросил с сомнением: — Для
чего же тебе надо уметь писать фамилию?
Отказавшись окончательно от мысли выучить его разумному чтению
и письму, я стал учить его подписываться механически. К моему великому удивлению, этот способ оказался наиболее доступным Ярмоле, так
что к концу второго месяца мы уже почти осилили фамилию.
Что же касается до имени, то его ввиду облегчения задачи мы решили совсем отбросить.
И начинало мне представляться,
что годы
и десятки лет будет тянуться этот ненастный вечер, будет тянуться вплоть до моей смерти,
и так
же будет реветь за окнами ветер, так
же тускло будет гореть лампа под убогим зеленым абажуром, так
же тревожно буду ходить я взад
и вперед по моей комнате, так
же будет сидеть около печки молчаливый, сосредоточенный Ярмола — странное, чуждое мне существо, равнодушное ко всему на свете:
и к тому,
что у него дома в семье есть нечего,
и к бушеванию ветра,
и к моей неопределенной, разъедающей тоске.
Вдруг далеко, в самой чаще, раздался лай Рябчика — характерный лай собаки, идущей за зверем: тоненький, заливчатый
и нервный, почти переходящий в визг. Тотчас
же услышал я
и голос Ярмолы, кричавшего с ожесточением вслед собаке: «У — бый! У — бый!», первый слог — протяжным резким фальцетом, а второй — отрывистой басовой нотой (я только много времени спустя дознался,
что этот охотничий полесский крик происходит от глагола «убивать»).
—
Что же вы, паныч, не стали ему на дороге? — крикнул он
и укоризненно зачмокал языком.
—
Чего мне бояться? Ничего я не боюсь. —
И в ее голосе опять послышалась уверенность в своей силе. — А только не люблю я этого. Зачем бить пташек или вот зайцев тоже? Никому они худого не делают, а жить им хочется так
же, как
и нам с вами. Я их люблю: они маленькие, глупые такие… Ну, однако, до свидания, — заторопилась она. — Не знаю, как величать-то вас по имени… Боюсь, бабка браниться станет.
— А почему
же мне не узнать? Слышу,
что вы голоса не подаете, ну я
и вернулся на ваш след… Эх, паны-ыч! — прибавил он с укоризненной досадой. — Не следовает вам такими делами заниматься… Грех!..
Трофим, мельник, в позапрошлом году у себя на млине удавился, а я его только за два дня перед тем видела
и тогда
же сказала бабушке: «Вот посмотри, бабуся,
что Трофим на днях дурной смертью умрет».
— Нет, отчего
же, — отозвалась она просто, —
что ж тут неприятного? Да она, правда, колдунья. Но только теперь она стала стара
и уж не может делать того,
что делала раньше.
Но, если не ошибаюсь, этот своеобразный фокус состоит в том,
что она, идя за мною следом шаг за шагом, нога в ногу,
и неотступно глядя на меня, в то
же время старается подражать каждому, самому малейшему моему движению, так сказать, отождествляет себя со мною.
И я был очень удивлен, узнав,
что французские колдуньи из простонародья прибегали в подобных случаях совершенно к той
же сноровке, какую пускала в ход хорошенькая полесская ведьма.
— Не знаю… Да она об этом
и не любит говорить. Если
же когда
и скажет
что, то всегда просит забыть
и не вспоминать больше… Ну, однако, мне пора, — заторопилась Олеся, — бабушка будет сердиться. До свидания… Простите, имени вашего не знаю.
— Нет…
что же у нас могло случиться особенного? — произнесла она глухим голосом. — Все как было, так
и осталось.
— Ну вот это самое. Я тогда у старого помещика, господина Абросимова, эту халупу выпросила. Ну, а теперь будто бы купил лес новый помещик
и будто бы хочет он какие-то болота,
что ли, сушить. Только
чего же я-то им помешала?
— Фью-ю-ю! — протяжно свистнул урядник
и глубоко засунул руки в карманы шаровар. — Тоже благодарность называется!
Что же вы думаете, я из-за каких-нибудь двадцати пяти рублей поставлю на карту свое служебное положение? Нет-с, это вы обо мне плохо понимаете.
Я поглядел на нее сбоку, так
что мне стал виден чистый, нежный профиль ее слегка наклоненной головы. Только теперь я заметил,
что и сама Олеся похудела за это время
и вокруг ее глаз легли голубоватые тени. Почувствовав мой взгляд, Олеся вскинула на меня глаза, но тотчас
же опустила их
и отвернулась с застенчивой улыбкой.
— Это правда, Олеся. Это
и со мной так было, — сказал я, прикасаясь губами к ее виску. — Я до тех пор не знал,
что люблю тебя, покамест не расстался с тобой. Недаром, видно, кто-то сказал,
что разлука для любви то
же,
что ветер для огня: маленькую любовь она тушит, а большую раздувает еще сильней.
Но
чем ближе подходило время моего отъезда, тем больший ужас одиночества
и большая тоска овладевали мною. Решение жениться с каждым днем крепло в моей душе,
и под конец я уже перестал видеть в нем дерзкий вызов обществу. «Женятся
же хорошие
и ученые люди на швейках, на горничных, — утешал я себя, —
и живут прекрасно
и до конца дней своих благословляют судьбу, толкнувшую их на это решение. Не буду
же я несчастнее других, в самом деле?»
— Нет…
что же… тут
и говорить нечего, — отозвалась Олеся как будто бы спокойно, но таким глухим, безжизненным голосом,
что мне стало жутко. — Если служба, то, конечно… надо ехать…
— Олеся, ты теперь обо мне дурно подумала, — сказал я с упреком. — Стыдно тебе! Неужели
и ты думаешь,
что я могу уехать, бросив тебя? Нет, моя дорогая. Я потому
и начал этот разговор,
что хочу сегодня
же пойти к твоей бабушке
и сказать ей,
что ты будешь моей женой.
— Ты думаешь,
что Бог не примет тебя? — продолжал я с возрастающей горячностью. —
Что у него не хватит для тебя милосердия? У того, который, повелевая миллионами ангелов, сошел, однако, на землю
и принял ужасную, позорную смерть для избавления всех людей? У того, кто не погнушался раскаянием самой последней женщины
и обещал разбойнику-убийце,
что он сегодня
же будет с ним в раю?..
Невозможно описать того состояния, в котором я находился в продолжение моей бешеной скачки. Минутами я совсем забывал, куда
и зачем еду: оставалось только смутное сознание,
что совершилось что-то непоправимое, нелепое
и ужасное, — сознание, похожее на тяжелую беспричинную тревогу, овладевающую иногда в лихорадочном кошмаре человеком.
И в то
же время — как это странно! — у меня в голове не переставал дрожать, в такт с лошадиным топотом, гнусавый, разбитый голос слепого лирника...
— Да ты
что!..
Что ты, милый?.. Как тебе не стыдно
и думать об этом?
Чем же ты виноват здесь? Все я одна, глупая… Ну,
чего я полезла… в самом деле? Нет, солнышко, ты себя не виновать…
— Так
и знай
же, мой дорогой,
что никогда ты обо мне не вспомнишь дурно или со злом, — сказала она так убедительно, точно читала у меня в глазах будущее. — Как расстанемся мы с тобой, тяжело тебе в первое время будет, ох как тяжело… Плакать будешь, места себе не найдешь нигде. А потом все пройдет, все изгладится.
И уж без горя ты будешь обо мне думать, а легко
и радостно.
Неточные совпадения
Анна Андреевна.
Что тут пишет он мне в записке? (Читает.)«Спешу тебя уведомить, душенька,
что состояние мое было весьма печальное, но, уповая на милосердие божие, за два соленые огурца особенно
и полпорции икры рубль двадцать пять копеек…» (Останавливается.)Я ничего не понимаю: к
чему же тут соленые огурцы
и икра?
Городничий (дрожа).По неопытности, ей-богу по неопытности. Недостаточность состояния… Сами извольте посудить: казенного жалованья не хватает даже на чай
и сахар. Если ж
и были какие взятки, то самая малость: к столу что-нибудь да на пару платья.
Что же до унтер-офицерской вдовы, занимающейся купечеством, которую я будто бы высек, то это клевета, ей-богу клевета. Это выдумали злодеи мои; это такой народ,
что на жизнь мою готовы покуситься.
Хлестаков. Да к
чему же говорить? я
и без того их знаю.
Городничий. Я здесь напишу. (Пишет
и в то
же время говорит про себя.)А вот посмотрим, как пойдет дело после фриштика да бутылки толстобрюшки! Да есть у нас губернская мадера: неказиста на вид, а слона повалит с ног. Только бы мне узнать,
что он такое
и в какой мере нужно его опасаться. (Написавши, отдает Добчинскому, который подходит к двери, но в это время дверь обрывается
и подслушивавший с другой стороны Бобчинский летит вместе с нею на сцену. Все издают восклицания. Бобчинский подымается.)
Городничий.
И не рад,
что напоил. Ну
что, если хоть одна половина из того,
что он говорил, правда? (Задумывается.)Да как
же и не быть правде? Подгулявши, человек все несет наружу:
что на сердце, то
и на языке. Конечно, прилгнул немного; да ведь не прилгнувши не говорится никакая речь. С министрами играет
и во дворец ездит… Так вот, право,
чем больше думаешь… черт его знает, не знаешь,
что и делается в голове; просто как будто или стоишь на какой-нибудь колокольне, или тебя хотят повесить.