Неточные совпадения
— Да вы не беспокойтесь, — посоветовал мне однажды конторщик из унтеров, — сами вылечатся. Присохнет, как на собаке. Я, доложу вам, только одно лекарство употребляю — нашатырь. Приходит ко мне мужик. «Что
тебе?» — «Я,
говорит, больной»… Сейчас же ему под нос склянку нашатырного спирту. «Нюхай!» Нюхает… «Нюхай еще… сильнее!..» Нюхает… «Что, легче?» — «Як будто полегшало…» — «Ну, так и ступай с Богом».
— Вреда от нее много было: ссорилась со всеми, зелье под хаты подливала, закрутки вязала в жите… Один раз просила она у нашей молодицы злот (пятнадцать копеек). Та ей
говорит: «Нет у меня злота, отстань». — «Ну, добре,
говорит, будешь
ты помнить, как мне злотого не дала…» И что же вы думаете, панычу: с тех самых пор стало у молодицы дитя болеть. Болело, болело, да и совсем умерло. Вот тогда хлопцы ведьмаку и прогнали, пусть ей очи повылазят…
— Вот барин зашел… Пытает дорогу, — пояснила старуха. — Ну, батюшка, — с решительным видом обернулась она ко мне, — будет
тебе прохлаждаться. Напился водицы,
поговорил, да пора и честь знать. Мы
тебе не компания…
— Плохо нам от них приходится… Простые люди еще ничего, а вот начальство… Приедет урядник — тащит, приедет становой — тащит. Да еще прежде, чем взять-то, над бабкой надругается:
ты,
говорят, ведьма, чертовка, каторжница… Эх! Да что и
говорить!
— Известно чего, — начальства боится. Урядник приедет, так навсегда грозит: «Я,
говорит,
тебя во всякое время могу упрятать.
Ты знаешь,
говорит, что вашему брату за чародейство полагается? Ссылка в каторжную работу, без сроку, на Соколиный остров». Как вы думаете, врет он это или нет?
— Так
ты говоришь — большая трефовая любовь? — пошутил я.
— Послушай, Олеся, — начал я, — мне очень хочется спросить
тебя кое о чем, да я боюсь, что
ты рассердишься… Скажи мне, правду ли
говорят, что твоя бабка… как бы это выразиться?..
— Ну, тем более… А между тем
ты так хорошо
говоришь, не хуже настоящей барышни. Скажи мне, откуда у
тебя это? Понимаешь, о чем я спрашиваю?
— Это
ты теперь только так
говоришь, Олеся. Почти все девушки то же самое
говорят и все же замуж выходят. Подожди немного: встретишься с кем-нибудь, полюбишь — тогда не только в город, а на край света с ним пойдешь.
— Олеся… Милая… Поверь мне, что
ты сама себя обманываешь… Ведь это дико, это смешно, что
ты говоришь.
— Олеся, зачем
ты говоришь мне неправду? Это нехорошо с твоей стороны… А я было думал, что мы с
тобой совсем друзьями стали.
— Чего
ты фордыбачишься, дурочка!
Тебе дело
говорят, а
ты нос дерешь. Точно умнее
тебя и на свете-то нет никого. Позвольте, господин, я вам всю эту историю расскажу по порядку, — повернулась она в мою сторону.
Если,
говорит, я в следующий раз приеду и застану
тебя здесь, так и знай, не миновать
тебе этапного порядка.
При двух,
говорит, солдатах отправлю
тебя, анафему, на родину».
— Видишь ли, Олеся… это и случилось так внезапно… и кроме того, я боялся
тебя беспокоить.
Ты в последнее время стала со мной какая-то странная, точно все сердилась на меня или надоел я
тебе… Послушай, Олеся, — прибавил я, понижая голос, — нам с
тобой много, много нужно
поговорить… только одним… понимаешь?
— Нет, я ведь не в укор
тебе говорю, — так, к слову пришлось… Теперь я понимаю, почему это было… А ведь сначала — право, даже смешно и вспомнить — я подумал, что
ты обиделась на меня из-за урядника. И эта мысль меня сильно огорчала. Мне казалось, что
ты меня таким далеким, чужим человеком считаешь, что даже простую дружескую услугу
тебе от меня трудно принять… Очень мне это было горько… Я ведь и не подозревал, Олеся, что все это от бабушки идет…
Помнишь, я
тебе говорила про трефовую даму?
— Куда там! «
Ты,
говорит, пропадешь из-за него… Натешится он
тобою вволю, да и бросит. Не любит он
тебя вовсе…»
— Солнышко мое! — с глубокой нежностью произнесла Олеся. — Уж за одни твои слова спасибо
тебе… Отогрел
ты мое сердце… Но все-таки замуж я за
тебя не пойду… Лучше уж я так пойду с
тобой, если не прогонишь… Только не спеши, пожалуйста, не торопи меня. Дай мне денька два, я все это хорошенько обдумаю… И с бабушкой тоже нужно
поговорить.
— Милый… какой
ты хороший! Какой
ты добрый! —
говорила она дрожащим голосом. — Я сейчас шла и подумала: как
ты меня любишь!.. И знаешь, мне ужасно хочется сделать
тебе что-нибудь очень, очень приятное.
— Что же
ты молчишь? Ну,
говори скорее, был бы
ты этому рад или
тебе все равно?
— Нет, мой дорогой, ничего я не боюсь, если понадобится. Только зачем же людей в грех вводить?
Ты, может быть, не знаешь… Ведь я там… в Переброде… погрозилась со зла да со стыда… А теперь чуть что случится, сейчас на нас скажут: скот ли начнет падать, или хата у кого загорится, — все мы будем виноваты. Бабушка, — обратилась она к Мануйлихе, возвышая голос, — правду ведь я
говорю?
— Чего
ты говорила-то, внученька? Не расслышала я, признаться! — прошамкала старуха, подходя поближе и приставляя к уху ладонь.
— Я
говорю, что теперь, какая бы беда в Переброде ни случилась, все на нас с
тобой свалят.
— Ох, нет, нет… не
говори этого, — испуганно зашептала Олеся. — Я не за себя, за
тебя боюсь, голубчик. Нет, лучше
ты уж об этом и разговора не начинай совсем.
Однажды волк бежал по лесу, увидел зайчика и
говорит ему: «Заяц, а заяц, ведь я
тебя съем!» Заяц стал проситься: «Помилуй меня, волк, мне еще жить хочется, у меня дома детки маленькие».
«Ну, теперь готовься, —
говорит волк, — сейчас я начну
тебя есть».
Неточные совпадения
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с
тобой?» — «Мне скучно, //
Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была
ты влюблена тогда?» —
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог
тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не
говорил ни слова, // Чтоб он не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их и перечесть». —
Спор громче, громче; вдруг Евгений // Хватает длинный нож, и вмиг // Повержен Ленский; страшно тени // Сгустились; нестерпимый крик // Раздался… хижина шатнулась… // И Таня в ужасе проснулась… // Глядит, уж в комнате светло; // В окне сквозь мерзлое стекло // Зари багряный луч играет; // Дверь отворилась. Ольга к ней, // Авроры северной алей // И легче ласточки, влетает; // «Ну, —
говорит, — скажи ж
ты мне, // Кого
ты видела во сне?»
Ты говорил со мной в тиши, // Когда я бедным помогала // Или молитвой услаждала // Тоску волнуемой души?
Вставая с первыми лучами, // Теперь она в поля спешит // И, умиленными очами // Их озирая,
говорит: // «Простите, мирные долины, // И вы, знакомых гор вершины, // И вы, знакомые леса; // Прости, небесная краса, // Прости, веселая природа; // Меняю милый, тихий свет // На шум блистательных сует… // Прости ж и
ты, моя свобода! // Куда, зачем стремлюся я? // Что мне сулит судьба моя?»