Неточные совпадения
Вы завтра послушаете его, так, наверно, подумаете,
что он всю жизнь только
и делал,
что около доменных печей возился, а он в них столько
же понимает, сколько я в санскритском языке.
Наконец однажды рыжий предлагает молодому человеку: «А
что, согласились ли бы вы жениться на одной особе, но с уговором — сейчас
же после свадьбы с ней разъехаться
и больше не видаться?» А молодой человек как раз в это время чуть с голоду не.
Но Бобров находил,
что эти особенности, характерные для всякой донской лошади, составляют красоту Фарватера так
же, как кривые ноги у таксы
и длинные уши у сеттера.
Когда
же он приблизится, то угадавшая начнет подпрыгивать, бить в ладоши, прищелкивать языком
и задорно выкрикивать: «А
что?
Чего же еще нужно от женщины, от жены, если в ней столько нежности, кротости, изящества
и внимания?
— А я без вас распорядился чайком, — сказал доктор, отбросив в сторону книгу
и глядя поверх очков на Боброва. — Ну, как попрыгиваете, государь мой Андрей Ильич? У-у, да какой
же вы сердитый.
Что? Опять веселая меланхолия?
А кто здесь
же, на этом самом диване, с пеной у рта кричал,
что мы, инженеры
и изобретатели, своими открытиями ускоряем пульс общественной жизни до горячечной скорости?
Один хороший врач,
и в то
же время умный
и честный человек, признавался мне,
что охотники лечат собак гораздо рациональнее,
чем мы людей.
— Но, послушайте, голубчик вы мой, — возразил доктор, сбитый с толку пылкостью Боброва, — тогда, по-вашему, лучше будет возвратиться к первобытному труду,
что ли? Зачем
же вы все черные стороны берете? Ведь вот у нас, несмотря на вашу математику,
и школа есть при заводе,
и церковь,
и больница хорошая,
и общество дешевого кредита для рабочих…
Для этого нужно мне приехать в Петербург — шепнуть маклеру,
что вот, мол, хочу я продать тысяч на триста акций, «только, мол, ради бога, это между нами, уж лучше я вам заплачу хороший куртаж, только молчите…» Потом другому
и третьему шепнуть то
же самое по секрету,
и акции мгновенно падают на несколько десятков рублей.
— Голубчик, Андрей Ильич, да оставьте
же, мой милый, ну
что за охота из-за глупостей расстраиваться. Смотрите, окно раскрыто, а на дворе сырость… Ложитесь, да нате-ка вам бромку. «Маниак, совершенный маниак», — думал он, охваченный одновременно жалостью
и страхом.
— Потому
что… Видите ли, Нина Григорьевна, — сказал Бобров, почувствовав внезапный прилив смелости. — Вчера, когда мы с вами сидели на балконе, — помните? — я благодаря вам пережил несколько чудных мгновений.
И я понял,
что вы, если бы захотели, то могли бы сделать меня самым счастливым человеком в мире… Ах, да
что же я боюсь
и медлю… Ведь вы знаете, вы догадались, ведь вы давно знаете,
что я…
— Ну, вот видите… Я ведь всегда был уверен,
что у вас отзывчивая, нежная
и чуткая душа. Отчего
же вы не хотите всегда быть такой, как теперь?
«Неужели
же здесь только бескорыстное, почтительное изумление перед тремястами тысячами годового дохода? подумал Андрей Ильич. —
Что же заставляет всех этих людей так униженно вилять хвостом перед человеком, который даже
и не взглянет на них никогда внимательно? Или здесь есть какой-нибудь не доступный пониманию психологический закон подобострастия?»
Через десять минут Квашнин быстро подкатил к площадке на тройке великолепных серых лошадей. Он сидел в коляске один, потому
что, при всем желании, никто не смог бы поместиться рядом с ним. Следом за Квашниным подъехало еще пять или шесть экипажей. Увидев Василия Терентьевича, рабочие инстинктом узнали в нем «набольшего»
и тотчас
же, как один человек, поснимали шапки. Квашнин величественно прошел вперед
и кивнул головой священнику.
Что-то стихийное, могучее
и в то
же время что-то детское
и трогательное почудилось Боброву в этой общей молитве серой огромной массы.
—
Что же вам нужно? От
чего вы помираете? — крикнул опять Квашнин. — Да не орите все разом! Вот ты, молодка, рассказывай, — ткнул он пальцем в рослую
и, несмотря на бледность усталого лица, красивую калужскую бабу. — Остальные молчи!
В легком платье палевого цвета, изящно отделанном у полукруглого выреза корсажа широкими бледными кружевами того
же тона, в широкой белой итальянской шляпе, украшенной букетом чайных роз, она показалась ему бледнее
и серьезнее,
чем обыкновенно.
— Ну,
что же, она, пожалуй,
и права.
— Батюшка мой! А я-то вас ищу-ищу
и никак не найду.
Что это вы куда запропастились? — услышал Андрей Ильич рядом с собой веселый голос доктора. — Как только приехал, меня сейчас
же за винт усадили, насилу вырвался… Идем ужинать. Я нарочно два места захватил, чтобы вместе…
Когда проехал Квашнин, сразу стало немного свободнее,
и Бобров, обернувшись назад, увидел,
что дышло, давившее ему спину, принадлежало его
же собственной пролетке. Митрофан стоял около козел
и зажигал факел.
— Да погоняй
же, Митрофан, мы с тобой никогда не доедем! — крикнул Бобров нетерпеливо, хотя пролетка в без того неслась так,
что дыхание захватывало. Митрофан проворчал что-то недовольным басом
и ударил кнутом Фарватера, скакавшего, изогнувшись кольцом, на пристяжке. Кучер недоумевал,
что сделалось с его барином, всегда любившим
и жалевшим своих лошадей.
Ему казалось,
что подъем бесконечен,
и тупое отчаяние овладевало его душой. Но он продолжал карабкаться наверх, ежеминутно падая, ссаживая колени
и хватаясь руками за колючие кусты. Временами ему представлялось,
что. он спит
и видит один из своих лихорадочных болезненных снов.
И панический переполох после пикника,
и долгое блуждание по дороге,
и бесконечное карабканье по насыпи — все было так
же тяжело, нелепо, неожиданно
и ужасно, как эти кошмары.
—
Что же мне делать?
Что же мне делать? — шептал опять Андрей Ильич, ломая руки. — Она такая нежная, такая чистая — моя Нина! Она была у меня одна во всем мире.
И вдруг — о, какая гадость! — продать свою молодость, свое девственное тело!..
Среди этого ужасного состояния внутреннего раздвоения наступали минутные проблески, когда Бобров с недоумением спрашивал себя:
что с ним,
и как он попал сюда,
и что ему надо делать? А сделать что-то нужно было непременно, сделать что-то большое
и важное, но
что именно, — Бобров забыл
и морщился от боли, стараясь вспомнить. В один из таких светлых промежутков он увидел себя стоящим над кочегарной ямой. Ему тотчас
же с необычайной яркостью вспомнился недавний разговор с доктором на этом самом месте.
— Ну,
что же, остается сделать одно еще движение! Но ты его не сделаешь… Basta… [Хватит, довольно (итал. ).] Ведь все это смешно,
и завтра ты не посмеешь даже признаться,
что ночью хотел взрывать паровые котлы.
— Да говорите
же, Андрей Ильич, ради бога,
что с вами случилось? — повторил Гольдберг, наскоро вытирая руки
и подходя к Боброву.
Неточные совпадения
Мои богини!
что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё те
же ль вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, //
И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать //
И о былом воспоминать?
Но, шумом бала утомленный, //
И утро в полночь обратя, // Спокойно спит в тени блаженной // Забав
и роскоши дитя. // Проснется зá полдень,
и снова // До утра жизнь его готова, // Однообразна
и пестра, //
И завтра то
же,
что вчера. // Но был ли счастлив мой Евгений, // Свободный, в цвете лучших лет, // Среди блистательных побед, // Среди вседневных наслаждений? // Вотще ли был он средь пиров // Неосторожен
и здоров?
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; //
И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем //
И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; //
И кстати я замечу в скобках, //
Что речь веду в моих строфах // Я столь
же часто о пирах, // О разных кушаньях
и пробках, // Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати веков кумир!
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «
Что, Таня,
что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О
чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов
и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: //
Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
«Ну,
что соседки?
Что Татьяна? //
Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи,
что за грудь! //
Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним
и носу не покажешь. // Да вот… какой
же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
