А белужья снасть представляет собою вот что такое: вообразите себе, что по морскому дну, на глубине сорока сажен, лежит крепкая веревка
в версту длиной, а к ней привязаны через каждые три-четыре аршина короткие саженные куски шпагата, а на концах этих концов наживлена на крючки мелкая рыбешка.
«Среди океана живет морской змей
в версту длиною. Редко, не более раза в десять лет, он подымается со дна на поверхность и дышит. Он одинок. Прежде их было много, самцов и самок, но столько они делали зла мелкой рыбешке, что бог осудил их на вымирание, и теперь только один старый, тысячелетний змей-самец сиротливо доживает свои последние годы. Прежние моряки видели его — то здесь, то там — во всех странах света и во всех океанах.
Неточные совпадения
Раздаются замедленные, ленивые шаги ночного сторожа, и я различаю не только каждый удар его кованых, тяжелых рыбачьих сапогов о камни тротуара, но слышу также, как между двумя шагами он чиркает каблуками. Так ясны эти звуки среди ночной тиши, что мне кажется, будто я иду вместе с ним, хотя до него — я знаю наверное — более целой
версты. Но вот он завернул куда-то вбок,
в мощеный переулок, или, может быть, присел на скамейку: шаги его смолкли. Тишина. Мрак.
Уплывают
в открытое море за тридцать и более
верст от берега.
У каждого атамана есть свои излюбленные счастливые пункты, и он их находит
в открытом море, за десятки
верст от берега так же легко, как мы находим коробку с перьями на своем письменном столе.
Старые рыбаки говорят, что единственное средство спастись от него — это «удирать
в открытое море». И бывают случаи, что бора уносит какой-нибудь четырехгребный баркас или голубую, разукрашенную серебряными звездами турецкую фелюгу через все Черное море, за триста пятьдесят
верст, на Анатолийский берег.
Единственный груз — рыбу — скупают на месте перекупщики и везут на продажу за тринадцать
верст,
в Севастополь; из того же Севастополя приезжают сюда немногие дачники на мальпосте за пятьдесят копеек.
Теперешние пароходы совершают свои рейсы далеко от бухты,
верстах в пятнадцати — двадцати.
Ведь всего
в четырнадцати
верстах от Балаклавы грозно возвышаются из моря красно-коричневые острые обломки мыса Фиолент, на которых когда-то стоял храм богини, требовавшей себе человеческих жертв! Ах, какую странную, глубокую и сладкую власть имеют над нашим воображением эти опустелые, изуродованные места, где когда-то так радостно и легко жили люди, веселые, радостные, свободные и мудрые, как звери.
Позади — скучное лето с крикливыми, заносчивыми, требовательными дачниками, впереди — суровая зима, свирепые норд-осты, ловля белуги за тридцать — сорок
верст от берега, то среди непроглядного тумана, то
в бурю, когда смерть висит каждую минуту над головой и никто
в баркасе не знает, куда их несут зыбь, течение и ветер!
Кончились запасы — идут, куда понесут ноги: на ближайший хутор,
в деревню,
в лимонадную лавочку на 9-ю или на 5-ю
версту Балаклавского шоссе. Сядут
в кружок среди колючих ожинков кукурузы, хозяин вынесет вина прямо
в большом расширяющемся кверху эмалированном ведре с железной дужкой, по которой ходит деревянная муфточка, — а ведро полно верхом. Пьют чашками, учтиво, с пожеланиями и непременно — чтобы все разом. Один подымает чашку и скажет: «стани-ясо», а другие отвечают: «си-ийя».
По мнению здешних ученых, этот провал не что иное, как угасший кратер; он находится на отлогости Машука,
в версте от города. К нему ведет узкая тропинка между кустарников и скал; взбираясь на гору, я подал руку княжне, и она ее не покидала в продолжение целой прогулки.
Подъезжая к ней, мы опять попали в урему, то есть в пойменное место, поросшее редкими кустами и деревьями, избитое множеством средних и маленьких озер, уже обраставших зелеными камышами: это была пойма той же реки Белой, протекавшей
в версте от Сергеевки и заливавшей весною эту низменную полосу земли.
Неточные совпадения
Зиму и лето вдвоем коротали, //
В карточки больше играли они, // Скуку рассеять к сестрице езжали //
Верст за двенадцать
в хорошие дни.
Воз с сеном приближается, // Высоко на возу // Сидит солдат Овсяников, //
Верст на двадцать
в окружности // Знакомый мужикам, // И рядом с ним Устиньюшка, // Сироточка-племянница, // Поддержка старика.
— Скажи! — // «Идите по лесу, // Против столба тридцатого // Прямехонько
версту: // Придете на поляночку, // Стоят на той поляночке // Две старые сосны, // Под этими под соснами // Закопана коробочка. // Добудьте вы ее, — // Коробка та волшебная: //
В ней скатерть самобраная, // Когда ни пожелаете, // Накормит, напоит! // Тихонько только молвите: // «Эй! скатерть самобраная! // Попотчуй мужиков!» // По вашему хотению, // По моему велению, // Все явится тотчас. // Теперь — пустите птенчика!»
— Не то еще услышите, // Как до утра пробудете: // Отсюда
версты три // Есть дьякон… тоже с голосом… // Так вот они затеяли // По-своему здороваться // На утренней заре. // На башню как подымется // Да рявкнет наш: «Здо-ро-во ли // Жи-вешь, о-тец И-пат?» // Так стекла затрещат! // А тот ему, оттуда-то: // — Здо-ро-во, наш со-ло-ву-шко! // Жду вод-ку пить! — «И-ду!..» // «Иду»-то это
в воздухе // Час целый откликается… // Такие жеребцы!..
«Я деньги принесу!» // — А где найдешь?
В уме ли ты? //
Верст тридцать пять до мельницы, // А через час присутствию // Конец, любезный мой!