И во все время, пока он добрался до почтовой станции, пока ехал в дилижансе, битком набитом молчаливыми
турками и татарами, пока устраивался в ялтинской гостинице на ночь, его не оставлял колючий стыд и беспощадное омерзение к себе самому, к Анне Георгиевне, ко всему, что вчера произошло, и к собственному мальчишескому побегу.
Городничий. Какая война с
турками! Просто нам плохо будет, а не
туркам. Это уже известно: у меня письмо.
Рассуждения благоразумного поручика не поколебали меня. Я остался при своем намерении. «Как вам угодно, — сказал Иван Игнатьич, — делайте, как разумеете. Да зачем же мне тут быть свидетелем? К какой стати? Люди дерутся, что за невидальщина, смею спросить? Слава богу, ходил я под шведа и под
турку: всего насмотрелся».