Неточные совпадения
Жалко, и грустно, и противно
было глядеть сквозь мутную кисею дождя на этот жалкий скарб, казавшийся таким изношенным, грязным и нищенским; на горничных и кухарок, сидевших на верху воза на мокром брезенте с какими-то утюгами, жестянками и корзинками
в руках, на запотевших, обессилевших лошадей, которые
то и дело останавливались, дрожа коленями, дымясь и часто нося боками, на сипло ругавшихся дрогалей, закутанных от дождя
в рогожи.
Кроме
того, сегодня
был день ее именин — семнадцатое сентября. По милым, отдаленным воспоминаниям детства она всегда любила этот день и всегда ожидала от него чего-то счастливо-чудесного. Муж, уезжая утром по спешным делам
в город, положил ей на ночной столик футляр с прекрасными серьгами из грушевидных жемчужин, и этот подарок еще больше веселил ее.
Лицо ее сильно монгольского типа с довольно заметными скулами, с узенькими глазами, которые она к
тому же по близорукости щурила, с надменным выражением
в маленьком, чувственном рте, особенно
в слегка выдвинутой вперед полной нижней губе, — лицо это, однако, пленяло какой-то неуловимой и непонятной прелестью, которая заключалась, может
быть,
в улыбке, может
быть,
в глубокой женственности всех черт, может
быть,
в пикантной, задорно-кокетливой мимике.
Она охотно предавалась самому рискованному флирту во всех столицах и на всех курортах Европы, но никогда не изменяла мужу, которого, однако, презрительно высмеивала и
в глаза и за глаза;
была расточительна, страшно любила азартные игры, танцы, сильные впечатления, острые зрелища, посещала за границей сомнительные кафе, но
в то же время отличалась щедрой добротой и глубокой, искренней набожностью, которая заставила ее даже принять тайно католичество.
— Нет, нет. Я помню также раз, надо мной все смеялись, когда я сказала, что
в лунном свете
есть какой-то розовый оттенок. А на днях художник Борицкий — вот
тот, что пишет мой портрет, — согласился, что я
была права и что художники об этом давно знают.
У него
было большое, грубое, красное лицо с мясистым носом и с
тем добродушно-величавым, чуть-чуть презрительным выражением
в прищуренных глазах, расположенных лучистыми, припухлыми полукругами, какое свойственно мужественным и простым людям, видавшим часто и близко перед своими глазами опасность и смерть.
В то время — как и до сих пор — он
был комендантом большой, но почти упраздненной крепости
в г. К. и ежедневно бывал
в доме Тугановских.
В войну 1877–1879 годов он очень быстро дослужился до чина полковника, несмотря на
то, что
был мало образован, или, как он сам выражался, кончил только «медвежью академию».
Он участвовал при переправе через Дунай, переходил Балканы, отсиживался на Шипке,
был при последней атаке Плевны; ранили его один раз тяжело, четыре — легко, и, кроме
того, он получил осколком гранаты жестокую контузию
в голову.
В основе
было только
то, что муж дамы не хотел давать ей развода.
Верного
в этом анекдоте
было только
то, что
в первые дни замужней жизни Анна должна
была безотлучно находиться около захворавшей матери, так как Вера спешно уехала к себе на юг, а бедный Густав Иванович предавался унынию и отчаянию.
Перед
тем как вставать из-за стола, Вера Николаевна машинально пересчитала гостей. Оказалось — тринадцать. Она
была суеверна и подумала про себя: «Вот это нехорошо! Как мне раньше не пришло
в голову посчитать? И Вася виноват — ничего не сказал по телефону».
Он
был золотой, низкопробный, очень толстый, но дутый и с наружной стороны весь сплошь покрытый небольшими старинными, плохо отшлифованными гранатами. Но зато посредине браслета возвышались, окружая какой-то странный маленький зеленый камешек, пять прекрасных гранатов-кабошонов, каждый величиной с горошину. Когда Вера случайным движением удачно повернула браслет перед огнем электрической лампочки,
то в них, глубоко под их гладкой яйцевидной поверхностью, вдруг загорелись прелестные густо-красные живые огни.
— Нельзя, милая, нельзя. Служба… Отпуск кончился… А что говорить, хорошо бы
было! Ты посмотри только, как розы-то пахнут… Отсюда слышу. А летом
в жары ни один цветок не пахнул, только белая акация… да и
та конфетами.
Они до сих пор слушали рассказы Аносова с
тем же восторгом, как и
в их раннем детстве. Анна даже невольно совсем по-детски расставила локти на столе и уложила подбородок на составленные пятки ладоней.
Была какая-то уютная прелесть
в его неторопливом и наивном повествовании. И самые обороты фраз, которыми он передавал свои военные воспоминания, принимали у него невольно странный, неуклюжий, несколько книжный характер. Точно он рассказывал по какому-то милому древнему стереотипу.
— Рассказ очень короткий, — отозвался Аносов. — Это
было на Шипке, зимой, уже после
того как меня контузили
в голову. Жили мы
в землянке, вчетвером. Вот тут-то со мною и случилось страшное приключение. Однажды поутру, когда я встал с постели, представилось мне, что я не Яков, а Николай, и никак я не мог себя переуверить
в том. Приметив, что у меня делается помрачение ума, закричал, чтобы подали мне воды, помочил голову, и рассудок мой воротился.
Когда мы
в него вступили,
то жители встретили нас на городской площади с пушечною пальбою, от чего пострадало много окошек; но
те, на которых поставлена
была в стаканах вода, — остались невредимы.
— Нет, нет, — роман
был самый приличный. Видите ли, всюду, где мы останавливались на постой, городские жители имели свои исключения и прибавления, но
в Букаресте так коротко обходились с нами жители, что когда однажды я стал играть на скрипке,
то девушки тотчас нарядились и пришли танцевать, и такое обыкновение повелось на каждый день.
— Да. Но последним вашим поступком, именно присылкой этого вот самого гранатового браслета, вы переступили
те границы, где кончается наше терпение. Понимаете? — кончается. Я от вас не скрою, что первой нашей мыслью
было обратиться к помощи власти, но мы не сделали этого, и я очень рад, что не сделали, потому что повторяю — я сразу угадал
в вас благородного человека.
Целый день она ходила по цветнику и по фруктовому саду. Беспокойство, которое росло
в ней с минуты на минуту, как будто не давало ей сидеть на месте. И все ее мысли
были прикованы к
тому неведомому человеку, которого она никогда не видела и вряд ли когда-нибудь увидит, к этому смешному Пе Пе Же.
Неточные совпадения
Он весел
был. Чрез две недели // Назначен
был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему не снились никогда. // Меж
тем как мы, враги Гимена, //
В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни
был рожден.
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б
в моей лишь
было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом //
Быть чувства мелкого рабом?
Но, шумом бала утомленный, // И утро
в полночь обратя, // Спокойно спит
в тени блаженной // Забав и роскоши дитя. // Проснется зá полдень, и снова // До утра жизнь его готова, // Однообразна и пестра, // И завтра
то же, что вчера. // Но
был ли счастлив мой Евгений, // Свободный,
в цвете лучших лет, // Среди блистательных побед, // Среди вседневных наслаждений? // Вотще ли
был он средь пиров // Неосторожен и здоров?
Он
в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, //
В окно смотрел и мух давил. // Всё
было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; //
В одном нашел тетрадь расхода, //
В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, //
В иные книги не глядел.
Но
в них не видно перемены; // Всё
в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё
тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё
то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё
тот же друг мосье Финмуш, // И
тот же шпиц, и
тот же муж; // А он, всё клуба член исправный, // Всё так же смирен, так же глух // И так же
ест и
пьет за двух.