Неточные совпадения
— Дедушка у нас на юге всякую совесть потерял, — засмеялась Анна. — Можно
было бы, кажется, вспомнить о крестной дочери. А
вы держите себя донжуаном, бесстыдник, и совсем забыли о нашем существовании…
— Не отчаивайся… все впереди… Молись Богу… А ты, Аня, вовсе не изменилась… Ты и в шестьдесят лет…
будешь такая же стрекоза-егоза. Постойте-ка. Давайте я
вам представлю господ офицеров.
— Никак не догонишь, ваше сиятельство. Он приходил в середине обеда, я только
вас не решалась обеспокоить, ваше сиятельство. Полчаса времени
будет.
Вы думаете, это
было легко?
— Воображаю, Яков Михайлович, сколько
вы там побед одержали над женщинами, — сказала пианистка Женни Рейтер. —
Вы, должно
быть, смолоду очень красивы
были.
— Право, не сумею
вам ответить, — замялся старик, поднимаясь с кресла. — Должно
быть, не любил. Сначала все
было некогда: молодость, кутежи, карты, война… Казалось, конца не
будет жизни, юности и здоровью. А потом оглянулся — и вижу, что я уже развалина… Ну, а теперь, Верочка, не держи меня больше. Я распрощаюсь… Гусар, — обратился он к Бахтинскому, — ночь теплая, пойдемте-ка навстречу нашему экипажу.
— Ну как же это так, дедушка? — мягко возразила Вера, пожимая слегка его руку. — Зачем клеветать?
Вы ведь сами
были женаты. Значит, все-таки любили?
— Может
быть, может
быть… Но
вы легко рискуете попасть в смешное положение.
— Merci, — коротко ответил Николай Николаевич. И оба остались стоять. — Мы к
вам всего только на несколько минут. Это — князь Василий Львович Шеин, губернский предводитель дворянства. Моя фамилия — Мирза-Булат-Тугановский. Я — товарищ прокурора. Дело, о котором мы
будем иметь честь говорить с
вами, одинаково касается и князя и меня, или, вернее, супруги князя, а моей сестры.
— И мы до сих пор не принимали против
вас никаких мер, хотя — согласитесь — это не только можно
было бы, а даже и нужно
было сделать. Не правда ли?
— Да. Но последним вашим поступком, именно присылкой этого вот самого гранатового браслета,
вы переступили те границы, где кончается наше терпение. Понимаете? — кончается. Я от
вас не скрою, что первой нашей мыслью
было обратиться к помощи власти, но мы не сделали этого, и я очень рад, что не сделали, потому что повторяю — я сразу угадал в
вас благородного человека.
— Как
вам угодно. Говорите. Я слушаю. Но у меня
есть несколько слов для князя Василия Львовича.
— Пожалуйста, пожалуйста, вот первая дверь налево, а там… сейчас… Он так скоро ушел от нас. Ну, скажем, растрата. Сказал бы мне об этом.
Вы знаете, какие наши капиталы, когда отдаешь квартиры внаем холостякам. Но какие-нибудь шестьсот — семьсот рублей я бы могла собрать и внести за него. Если бы
вы знали, что это
был за чудный человек, пани. Восемь лет я его держала на квартире, и он казался мне совсем не квартирантом, а родным сыном.
— Ах, ах, ах, браслет — я и забыла. Почему
вы знаете? Он перед тем, как написать письмо, пришел ко мне и сказал: «
Вы католичка?» Я говорю: «Католичка». Тогда он говорит: «У
вас есть милый обычай — так он и сказал: милый обычай — вешать на изображение матки боски кольца, ожерелья, подарки. Так вот исполните мою просьбу:
вы можете этот браслет повесить на икону?» Я ему обещала это сделать.
Ты, ты и люди, которые окружали тебя, все
вы не знаете, как ты
была прекрасна. Бьют часы. Время. И, умирая, я в скорбный час расставания с жизнью все-таки
пою — слава Тебе.
— То
есть вы этим выражаете, что я хлопочу в свой карман. Не беспокойтесь, Родион Романович, если б я хлопотал в свою выгоду, то не стал бы так прямо высказываться, не дурак же ведь я совсем. На этот счет открою вам одну психологическую странность. Давеча я, оправдывая свою любовь к Авдотье Романовне, говорил, что был сам жертвой. Ну так знайте же, что никакой я теперь любви не ощущаю, н-никакой, так что мне самому даже странно это, потому что я ведь действительно нечто ощущал…
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани //
Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь
было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели
вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам //
Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом //
Быть чувства мелкого рабом?
Мои богини! что
вы? где
вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё те же ль
вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили
вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно
буду я зевать // И о
былом воспоминать?
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может
быть, угодно // Теперь узнать
вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
И я лишен того: для
вас // Тащусь повсюду наудачу; // Мне дорог день, мне дорог час: // А я в напрасной скуке трачу // Судьбой отсчитанные дни. // И так уж тягостны они. // Я знаю: век уж мой измерен; // Но чтоб продлилась жизнь моя, // Я утром должен
быть уверен, // Что с
вами днем увижусь я…
Но я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин я. // Поверьте (совесть в том порукой), // Супружество нам
будет мукой. // Я, сколько ни любил бы
вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; // Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, // А
будут лишь бесить его. // Судите ж
вы, какие розы // Нам заготовит Гименей // И, может
быть, на много дней.