Неточные совпадения
— Н-да, братец
ты мой, ничего не поделаешь… Сказано: в поте лица твоего, — продолжал наставительно Лодыжкин. — Положим, у
тебя, примерно сказать, не лицо, а морда, а все-таки… Ну, пошел, пошел вперед, нечего под ногами вертеться… А я, Сережа, признаться сказать, люблю, когда эта самая теплынь. Орган вот только мешает, а то, кабы не работа, лег бы где-нибудь
на траве, в тени, пузом, значит, вверх, и полеживай себе. Для наших старых костей это самое солнце — первая вещь.
— Иди-иди, дурашка, чего рот разинул! — подталкивал его шутливо старик. — Погоди, вот дойдем до города Новороссийского и, значит, опять подадимся
на юг. Там действительно места, — есть
на что посмотреть. Сейчас, примерно сказать, пойдут
тебе Сочи, Адлер, Туапсе, а там, братец
ты мой, Сухум, Батум… Глаза раскосишь, глядемши… Скажем, примерно — пальма. Удивление! Ствол у нее мохнатый,
на манер войлока, а каждый лист такой большой, что нам с
тобой обоим укрыться впору.
— Как
тебе сказать? С непривычки оно точно… опасаешься немного, ну а потом видишь, что другие люди не боятся, и сам станешь посмелее… Много там, братец мой, всякой всячины. Придем — сам увидишь. Одно только плохо — лихорадка. Потому кругом болота, гниль, а притом же жарища. Тамошним-то жителям ничего, не действует
на них, а пришлому человеку приходится плохо. Одначе будет нам с
тобой, Сергей, языками трепать. Лезь-ка в калитку.
На этой даче господа живут очень хорошие…
Ты меня спроси: уж я все знаю!
— Дружба?.. — переспросил неграмотный дедушка. — Во-во! Это самое настоящее слово — дружба. Весь день у нас заколодило, а уж тут мы с
тобой возьмем. Это я носом чую,
на манер как охотничий пес. Арто, иси, собачий сын! Вали смело, Сережа.
Ты меня всегда спрашивай: уж я все знаю!
— Ах, Трилли, ах, боже мой!.. Ангел мой, я умоляю
тебя. Послушай же, мама
тебя умоляет. Ну прими же, прими лекарство; увидишь,
тебе сразу-сразу станет легче: и животик пройдет, и головка. Ну сделай это для меня, моя радость! Ну хочешь, Трилли, мама станет перед
тобой на колени? Ну вот, смотри, я
на коленях перед
тобой. Хочешь, я
тебе подарю золотой? Два золотых? Пять золотых, Трилли? Хочешь живого ослика? Хочешь живую лошадку?.. Да скажите же ему что-нибудь, доктор!..
— Ах, боже мой! Ах, Николай Аполлоныч!.. Батюшка барин!.. Успокойся, Трилли, умоляю
тебя! — опять засуетились люди
на балконе.
— Э-э, постой-ка, любезный, — начальственным басом протянул толстый господин в золотых очках. —
Ты бы лучше не ломался, мой милый, вот что
тебе скажу. Собаке твоей десять рублей красная цена, да еще вместе с
тобой на придачу…
Ты подумай, осел, сколько
тебе дают!
— Да-а, брат. Обмишулились мы с
тобой, — покачал головой старый шарманщик. — Язвительный, однако, мальчугашка… Как его, такого, вырастили, шут его возьми? Скажите
на милость: двадцать пять человек вокруг него танцы танцуют. Ну уж, будь в моей власти, я бы ему прописа-ал ижу. Подавай, говорит, собаку. Этак что же? Он и луну с неба захочет, так подавай ему и луну? Поди сюда, Арто, поди, моя собаченька. Ну и денек сегодня задался. Удивительно!
—
На что лучше! — продолжал ехидничать Сергей. — Одна барыня платье подарила, другая целковый дала. Все
ты, дедушка Лодыжкин, наперед знаешь.
— Тут и выкупаемся, дедушка Лодыжкин, — сказал решительно Сергей.
На ходу он уже успел, прыгая то
на одной, то
на другой ноге, стащить с себя панталоны. — Давай я
тебе пособлю орган снять.
— Довольно даже глупо это со стороны твоей барыни! — рассердился вдруг Лодыжкин, который здесь,
на берегу, чувствовал себя гораздо увереннее, чем
на чужой даче. — И опять, какая она мне такая барыня?
Тебе, может быть, барыня, а мне двоюродное наплевать. И пожалуйста… я
тебя прошу… уйди
ты от нас, Христа ради… и того… и не приставай.
— Я
тебе одно скажу, парень, — начал он не без торжественности. — Примерно, ежели бы у
тебя был брат или, скажем, друг, который, значит, с самого сыздетства. Постой, друже,
ты собаке колбасу даром не стравляй… сам лучше скушай… этим, брат, ее не подкупишь. Говорю, ежели бы у
тебя был самый что ни
на есть верный друг… который сыздетства… То за сколько бы
ты его примерно продал?
— Глупости
ты выдумываешь!.. Вернется, — сказал дедушка. Однако он быстро встал
на ноги и стал кричать собаку сердитым, сиплым от сна, старческим фальцетом...
— Будет
тебе, старик, дурака-то валять. Где это видано всамделе, чтобы чужих собак заманивать? Чего
ты глазами
на меня хлопаешь? Неправду я говорю? Прямо придем и скажем: «Подавай назад собаку!» А нет — к мировому, вот и весь сказ.
— А
ты, Сережа, не того… не сердись
на меня. Собаку-то нам с
тобой не вернут. — Дедушка таинственно понизил голос: — Насчет пачпорта я опасаюсь. Слыхал, что давеча господин говорил? Спрашивает: «А пачпорт у
тебя есть?» Вот она, какая история. А у меня, — дедушка сделал испуганное лицо и зашептал еле слышно, — у меня, Сережа, пачпорт-то чужой.
Клади, говорит, старик,
на стол двадцать пять рублей, а я
тебя навеки пачпортом обеспечу».
Неточные совпадения
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много
на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: //
Ты заплатил безумству дань.
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Порой дождливою намедни // Я, завернув
на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли был я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль мысли мне
на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред
тобою // Зарему я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за мною, // Скитаясь в той же стороне, // Онегин вспомнил обо мне.
И чье-нибудь он сердце тронет; // И, сохраненная судьбой, // Быть может, в Лете не потонет // Строфа, слагаемая мной; // Быть может (лестная надежда!), // Укажет будущий невежда //
На мой прославленный портрет // И молвит: то-то был поэт! // Прими ж мои благодаренья, // Поклонник мирных аонид, // О
ты, чья память сохранит // Мои летучие творенья, // Чья благосклонная рука // Потреплет лавры старика!
Она зари не замечает, // Сидит с поникшею главой // И
на письмо не напирает // Своей печати вырезной. // Но, дверь тихонько отпирая, // Уж ей Филипьевна седая // Приносит
на подносе чай. // «Пора, дитя мое, вставай: // Да
ты, красавица, готова! // О пташка ранняя моя! // Вечор уж как боялась я! // Да, слава Богу,
ты здорова! // Тоски ночной и следу нет, // Лицо твое как маков цвет». —