Та Бочка для вина брана откупщиком, И настоялась так в два дни она вином, Что винный дух пошёл от ней во всём: Квас, пиво ли сварят, ну даже и в съестном.
Ученьем вредным с юных дней Нам сто́ит раз лишь напитаться, А там во всех твоих поступках и делах, Каков ни будь ты на словах, А всё им будешь отзываться.
Услыша пастуха, Ручей журчит сердито: «Река несытая! что, если б дно твоё Так было, как моё Для всех и ясно, и открыто, И всякий видел бы на тенистом сем дне Все жертвы, кои ты столь алчно поглотила?
Большой собравшися гурьбой, Медведя звери изловили; На чистом поле задавили — И делят меж собой, Кто что́ себе достанет. А Заяц за ушко медвежье тут же тянет. «Ба, ты, косой», Кричат ему: «пожаловал отколе? Тебя никто на ловле не видал». — «Вот, братцы!» Заяц отвечал: «Да из лесу-то кто ж, — всё я его пугал И к вам поставил прямо в поле Сердечного дружка?» Такое хвастовство хоть слишком было явно, Но показалось так забавно, Что Зайцу дан клочок медвежьего ушка.
Беда, коль пироги начнёт печи сапожник, А сапоги тачать пирожник, И дело не пойдёт на лад. Да и примечено стократ, Что кто за ремесло чужое браться любит, Тот завсегда других упрямей и вздорней: Он лучше дело всё погубит, И рад скорей Посмешищем стать света, Чем у честных и знающих людей Спросить иль выслушать разумного совета.
На свете таково ж: коль в нужду попадёшься, Отведай сунуться к друзьям: Начнут советовать и вкось тебе, и впрямь: А чуть о помощи на деле заикнёшься, То лучший друг И нем и глух.
Какой-то Повар, грамотей, С поварни побежал своей В кабак (он набожных был правил И в этот день по куме он тризну правил), А дома стеречи съестное от мышей Кота оставил.
В прекрасный летний день, Бросая по долине тень, Листы на дереве с зефирами шептали, Хвалились густотой, зелёностью своей И вот как о себе зефирам толковали: «Не правда ли, что мы краса долины всей?
У всякого талант есть свой: Но часто, на успех прельщаяся чужой, Хватается за то иной, В чём он совсем не годен. А мой совет такой: Берись за то, к чему ты сроден, Коль хочешь, чтоб в делах успешный был конец.
Собака, Лев, да Волк с Лисой В соседстве как-то жили, И вот какой Между собой Они завет все положили: Чтоб им зверей съсобща ловить, И что́ наловится, всё поровну делить.
Чижа захлопнула злодейка-западня: Бедняжка в ней и рвался, и метался, А Голубь молодой над ним же издевался. «Не стыдно ль», говорит: «средь бела дня Попался! Не провели бы так меня: За это я ручаюсь смело». Ан смотришь, тут же сам запутался в силок. И дело! Вперёд чужой беде не смейся, Голубок.
Вот Льву доносят, что Лисица Большая строить мастерица — И дело ей поручено, С успехом начато и кончено оно: Лисой к нему приложено Всё, и старанье и уменье.
И я лишен того: для вас Тащусь повсюду наудачу; Мне дорог день, мне дорог час: А я в напрасной скуке трачу Судьбой отсчитанные дни. И так уж тягостны они. Я знаю: век уж мой измерен; Но чтоб продлилась жизнь моя, Я утром должен быть уверен, Что с вами днем увижусь я…
Был канун зимнего Николина дня, 5-е декабря 1820 года. В этот год Наташа с детьми и мужем, с начала осени, гостила у брата. Пьер был в Петербурге, куда он поехал по своим особенным делам, как он говорил, на три недели, и где он теперь проживал уже седьмую. Его ждали каждую минуту.
Они играли в винт три раза в неделю: по вторникам, четвергам и субботам; воскресенье было очень удобно для игры, но его пришлось оставить на долю всяким случайностям: приходу посторонних, театру, и поэтому оно считалось самым скучным днем в неделе.
Прошла неделя после знакомства. Был праздничный день. В комнатах было душно, а на улицах вихрем носилась пыль, срывало шляпы. Весь день хотелось пить, и Гуров часто заходил в павильон и предлагал Анне Сергеевне то воды с сиропом, то мороженого. Некуда было деваться.