Неточные совпадения
— Нет, батюшка, извините меня, старика, а скажу я вам по-солдатски! — решительным тоном завершил Петр Петрович. — Дело это я почитаю, ровно
царскую службу мою, святым делом, и взялся я за него, на старости лет, с молитвой да с Божьим благословением, так уж дьявола-то тешить этим делом мне не приходится. Я, сударь мой, хочу обучать ребят, чтоб они были добрыми христианами да честными русскими
людьми. Мне за них отчет Богу давать придется; так уж не смущайте вы нашего дела!
— Нет, ты погоди! — выступил вперед солдатик. — Нешто волю
царскую так объявляют? Волю
царскую по церквам, под колоколами читают, а не в кабаках!
Царское слово через начальство да через священство идет; а ты что за
человек? По какому ты праву? а?
— Я тебе не слуга, разбойник, — отвечал черный, не показывая боязни, — а тебя повесят, чтобы не смел трогать
царских людей!
— Да провал их знает! Называют себя
царскими людьми. Мы-де люди царские, опричники! А вы-де земщина! Нам-де вас грабить да обдирать, а вам-де терпеть да кланяться. Так-де царь указал!
— Дурень! — вскричал князь, — не смей станичников
царскими людьми величать! «Ума не приложу, — подумал он. — Особые знаки? Опричники? Что это за слово? Кто эти люди? Как приеду на Москву, обо всем доложу царю. Пусть велит мне сыскать их! Не спущу им, как бог свят, не спущу!»
— Поймали было
царские люди Кольцо, только проскользнуло оно у них промеж пальцев, да и покатилось по белу свету. Где оно теперь, сердечное, бог весть, только, я чаю, скоро опять на Волгу перекатится! Кто раз побывал на Волге, тому не ужиться на другой сторонушке!
— Вижу: метлы да песьи морды, как у того разбойника. Стало, и в самом деле
царские люди, коль на Москве гуляют! Наделали ж мы дела, боярин, наварили каши!
Неточные совпадения
— C’est un homme qui n'a pas… [Это
человек, у которого нет…] начал было камергер, но остановился, давая дорогу и кланяясь проходившей особе
Царской фамилии.
Артиста этого он видел на сцене театра в
царских одеждах трагического царя Бориса, видел его безумным и страшным Олоферном, ужаснейшим царем Иваном Грозным при въезде его во Псков, — маленькой, кошмарной фигуркой с плетью в руках, сидевшей криво на коне, над людями, которые кланялись в ноги коню его; видел гибким Мефистофелем, пламенным сарказмом над людями, над жизнью; великолепно, поражающе изображал этот
человек ужас безграничия власти.
— А может быть, это — прислуга. Есть такое суеверие: когда женщина трудно родит — открывают в церкви
царские врата. Это, пожалуй, не глупо, как символ, что ли. А когда
человек трудно умирает — зажигают дрова в печи, лучину на шестке, чтоб душа видела дорогу в небо: «огонек на исход души».
— Правильно, правильно, — торопливо сказал
человек в каракулевой фуражке. — А то — вывалились на улицу да еще в Кремль прут, а там —
царские короны, регалии и вообще сокровища…
Приехали приказчики на Волгу и стали спрашивать: какие тут казаки слывут? Им и говорят: «Казаков много. Житья от них не стало. Есть Мишка Черкашенин; есть Сары-Азман… Но нет злее Ермака Тимофеича, атамана. У того
человек 1000 народа, и его не только народ и купцы боятся, а
царское войско к нему приступить не смеет».