У кабака стояла небольшая крашеная тележка в одну лошадку, в каких обыкновенно ездят малой руки управляющие,
сельские попы да приказчики хлебных торговцев, скупающие товар на месте.
Для нас, новичков, первым номером был профессор русской истории Иванов, родом мой земляк, нижегородец, сын
сельского попа из окрестностей Нижнего. В его аудитории, самой обширной, собирались слушатели целых трех разрядов и двух факультетов.
— Он уже кой-чему учился, — заметил Алексей Абрамович, — у мадамы, живущей у нас; да поп учил его — он из семинаристов, наш
сельский поп. Да вот, милый мой, пожалуйста, поэкзаменуйте его.
Неточные совпадения
Нашел он полон двор услуги; // К покойнику со всех сторон // Съезжались недруги и други, // Охотники до похорон. // Покойника похоронили. //
Попы и гости ели, пили // И после важно разошлись, // Как будто делом занялись. // Вот наш Онегин —
сельский житель, // Заводов, вод, лесов, земель // Хозяин полный, а досель // Порядка враг и расточитель, // И очень рад, что прежний путь // Переменил на что-нибудь.
Глядишь, ко храму
сельскому // На колеснице траурной // В шесть лошадей наследники // Покойника везут — //
Попу поправка добрая, // Мирянам праздник праздником…
— Я? — Хотяинцев удивленно посмотрел на него и обратился к Дронову: — Ваня, скажи ему, что Мордвин — псевдоним мой. Деточка, — жалобно глядя на Говоркова, продолжал он. — Русский я, русский, сын
сельского учителя, внук
попа.
Клим поспешно ушел, опасаясь, что писатель спросит его о напечатанном в журнале рассказе своем; рассказ был не лучше других сочинений Катина, в нем изображались детски простодушные мужики, они, как всегда, ожидали пришествия божьей правды, это обещал им
сельский учитель, честно мыслящий человек, которого враждебно преследовали двое: безжалостный мироед и хитрый
поп.
К полудню приехали становой и писарь, с ними явился и наш
сельский священник, горький пьяница и старый старик. Они освидетельствовали тело, взяли допросы и сели в зале писать.
Поп, ничего не писавший и ничего не читавший, надел на нос большие серебряные очки и сидел молча, вздыхая, зевая и крестя рот, потом вдруг обратился к старосте и, сделавши движение, как будто нестерпимо болит поясница, спросил его: