Неточные совпадения
И все это как-то оживленно, озабоченно толковало промеж себя, все это как будто торопилось куда-то и плелось по одному и
тому же направлению, в
ту самую сторону, куда тащился и помещичий дорожный возок.
— Мало чего чел!.. Теперича, баяли,
самую заправскую и выложат. А
то, слышь ты, снежковский немец-то крестьян снова на барщину погнал — какая ж это воля?
Вообще, эти «злющие» бульдоги на своре, этот заряженный револьвер, и ружья, и кинжал, и сабли ясно доказывали, что все эти господа действительно почитали себя в
самой серьезнейшей блокаде и намеревались недешево продать русским мужикам свое драгоценное существование, если бы
те задумали брать приступом господскую твердыню.
— Какой я вам «батюшка»! Не видите разве, кто я? — вспылил адъютант, принявший за дерзость даже и «батюшку», после привычного для его дисциплинированного уха «вашего благородия». При
том же и
самое слово «выборные» показалось ему зловеще многознаменательным: «выборные… власти долой, значит… конвент… конституционные формы… самоуправление… революция… Пугачев» — вот обрывки
тех смешанно-неясных мыслей и представлений, которые вдруг замелькали и запутались в голове поручика при слове «выборные».
— Читайте им «Положение»! Об их обязанностях читайте! — обратился полковник Пшецыньский к становому, испытывая точно такую же неловкость и не зная
сам, для чего и зачем
тот будет читать.
Тот повторил вопрос, на который ответом последовало, опять-таки,
то же
самое недоумелое молчание. Адъютант окончательно вышел из себя. Он отказывался верить, чтоб смысл читаемого, столь ясный для него, был непонятен крестьянам.
Между
тем исправник и monsieur Корытников отправились в толпу передавать слова генерала, а
сам генерал поспешил к неподвижно стоявшему войску.
Особенно как-то странно и вместе с
тем смутно-зловеще для него
самого звучали ему недавние слова: «не в нас стрелишь — в царя стрелять будешь; мы — царские, стало, и кровь наша царская».
— А
то, что, пожалуйста, лечи ты мне эту каналью поисправнее. Уж я
сама поблагодарю тебя прилично, только вылечи ты мне его беспременно.
— Как, батюшка, не придется! — всполошилась Драчиха. — Да что ж я, по-твоему, не власть предержащая, что ли?
Сам поп, значит, должен знать, что в Писании доказано: «властям предержащим да покоряются», — а я, мой отец, завсегда власть была, есть и буду, и ты мне мужиков такими словесами не порти, а
то я на тебя благочинному доведу!
И вот, в один прекрасный день, славнобубенский губернатор, действительный статский советник и кавалер Непомук Анастасьевич Гржиб-Загржимбайло, что называется, en petit comité кормил обедом новоприбывшего весьма важного гостя. Этим гостем была именно
та самая особа, которая, по заранее еще ходившим славнобубенским слухам, весьма спешно прибыла в город для расследования снежковского дела и для наблюдения за общественным настроением умов.
Итак, если взвесить все эти ингредиенты, в виде Шписса, Анатоля, сыров и сигар, вин, повара, любезности хозяина и очаровательности
самой хозяйки, входившие в состав совокупного угощения,
то нет ничего мудреного, что блистательный гость, барон Икс-фон-Саксен, чувствовал себя в
самом благодушнейшем настроении и расположен был питать и к Шписсу с Анатолем, и к Непомуку Анастасьевичу, и
тем паче к
самой прелестнейшей Констанции Александровне
самые нежные, благоуханные чувствования.
Между
тем барон, не подымаясь даже с кресел, лениво протянул к нему руку за бумагой и, не выпуская из зубов сигары, стал читать
самым спокойным образом.
Сам Непомук никакого мнения не выразил, но Шписс вместе с прелестным Анатолем помчались по всему городу и потом в клуб рассказывать интересные новости о
том, как они обедали нынче у губернатора вместе с бароном Икс-фон-Саксеном, и что при этом говорил барон, и что они ему говорили, и как он отправился в Пчелиху самолично укрощать крестьянское восстание, и что вообще барон — это un charmant homme [Очаровательный человек (фр.).], и что они от него в восторге.
Прискакав на место, он, вопреки своим ожиданиям, не нашел ни площади, залитой массами народа, ни яростных воплей мятежа, ни кольев, ни дубин с топорами: мужики
самым обыденным порядком справлялись у себя, по своим дворам, около домашнего обихода, и ничто ни малейшим образом не подавало намека на
то, о чем столь красноречиво извещало донесение.
— Послушайте, Полояров, я сейчас заглянула в церковь, — обратилась к Ардальону
та самая девица, которой он сделал выговор по поводу перчаток, — вы говорили вчера, что в этом примет участие народ — там почти никого нет из мужиков?
— Я-то? — отозвался Ардальон с
тою снисходительною усмешкою, какою взрослые улыбаются маленьким детям. — Вы, Лубянская, говорю я вам, вечно одни только глупости болтаете! Ну черта ли я заступлюсь за него, коли там и без меня довольно! Мой голос пригодится еще сегодня же для более серьезного и полезного дела —
сами знаете; так черта ли мне в пустяки путаться!
Многие пришли так себе, ни для чего, лишь бы поболтаться где-нибудь от безделья, подобно
тому, как они идут в маскарад, или останавливаются поглазеть перед любой уличной сценой; многие прискакали для заявления модного либерализма; но чуть ли не большая часть пожаловала сюда с целями совсем посторонними, ради одной демонстрации, которую Полояров с Анцыфровым почитали в настоящих обстоятельствах делом
самой первой необходимости.
Между
тем пропели вечную память. Священник удалился в алтарь разоблачаться, а к соседке Хвалынцева,
самым галантным образом, вдруг подлетел прелестный Анатоль де-Воляй и развязно раскланялся.
— Шписс —
сам по себе! — процедил
тот сквозь зубы.
Нарушители мирного течения реки прогресса могут вредоносно воздействовать на все наши жизненные отправления, лишить нас дружества и братства, ввергнуть нас во все ужасы Франции конца XVIII столетия, подвергнуть опасности не только лоно семейств и домашних очагов наших, но и всю машину общественного строя, но и
самое жизнь нашу, столь необходимую ныне для пользы всеобщего преуспеяния, и чрез
то — страшно вымолвить! — рушить внезапно величественное здание цивилизации!..
Мысль одобрена, но в исполнении своем остановилась за
тем лишь, что решительно никто не мог придумать, кому бы, в
самом деле, и зачем, и о чем именно послать телеграмму?
Все эти спичи по части прогресса, развития там симпатий, заявлений и прочего — все это
то же
самое, что бешемель при телятине,
то есть нечто, к
самой сути дела, пожалуй, вовсе и не идущее.
Полковник вскочил в свои крытые дрожки и приказал кучеру ехать совсем не в
ту сторону, куда, в сущности,
сам намеревался отправиться.
—
То еще моему деду, пану Богушу Кунцевичу,
сам яснеосвецоны пан ксионже Адам Казимерж Чарторыйский на охоте в Пулавах презентовал на памёнтек, бо пан дед Богуш (тенчас еще млоды чловек) добрже забил недзьведзя с едней карабелей! — с особенным уважением пояснил пан ксендз, поднося к пану Болеславу свои стопки, чтобы
тот полюбовался на их отменную чеканку.
Потом с точно таким же наслаждением он наполнил другую для
самого себя и, придвинув возможно ближе свое кресло, уселся как раз против Пшецыньского, затем, тихо дотронувшись обеими ладонями до его коленей и пытливо засматривая в его глаза, спросил каким-то нежно-ласковым, как бы расслабленным и в
то же время таинственно-серьезным тоном...
Людей одиноких, безродных, из
тех, которые покрасней да позадорливей, мы не тронем, — развивал ксендз свою теорию, —
те нам и
самим еще впредь пригодятся.
Почти в
самых дверях из прихожей в небольшое зальце Хвалынцева встретила миловидная брюнеточка, в простом люстриновом платье темного цвета, с пухленьким личиком в
том характере, который наиболее присущ брюнеткам чисто русской породы.
Студент немножко сконфузился, почувствовав при этих словах маленькую неловкость: показалось оно ему больно уж оригинальным; но он тотчас же и притом очень поспешно постарался
сам себя успокоить
тем, что это, мол, и лучше, — по крайней мере без всяких церемоний, и что оно по-настоящему так и следует.
Сам я кое-как грамоте обучаю; закон Божий — пречистенский дьякон, отец Сидор, ходит преподавать; Андрей Павлыч по арифметике, а Татьяна Николаевна с Анютой мне, старику, насчет грамоты помогают, да вот тоже которые девочки есть у нас, так
тех рукоделию разному обучают.
Кровопусканьице маленькое учинить нужно господам дворянам да собственникам, тогда и реформы
сами собою явятся, а без
того — все комедь да сапоги всмятку!..
— «Ухмыляюсь» я, как вы выразились,
тому, — начала она еще с большим спокойствием, — что мне жалко вас стало. Ну, что вы нас, девчонок, удивляете вашим радикализмом!.. Это не трудно. А жалко мне вас потому, что вы
сами ведь ни на горчичное зерно не веруете в
то, что проповедуете.
— Эх, Ардальон Михайлович, полноте! — с горьким сожалением покачала головой девушка. — Слышала я и видела, что вы говорили и что делали! Улучили минутку, когда квартальный куда-то отвернулся, а подъехала полицмейстерская пара впристяжку…Извините, но я бы очень хотела знать, что случилось с вами и с вашим красноречием в
ту самую минуту?
Тот постоял с минуту в
самой затруднительной нерешительности и, нечего делать, скрепя сердце, потрусил кое-как восвояси.
— Н… не думаю, — усомнился Подвиляньский. — Дочка его —
та годится, а
сам — не думаю.
Иные отказывались от билетов, говоря, что возьмут потом или что уже взяли, другие поприсылали их обратно — кто при вежливо извинительных записочках, выставляя какое-нибудь благовидное препятствие к посещению вечера, а кто,
то есть большая часть, без всяких записок и пояснений, просто возвращали в
тех же
самых, только уже распечатанных конвертах, чрез своего кучера или с горничною, приказав сказать майору, «что для наших, мол, господ не надо, потому — не требуется».
Суток за двое до назначенного дня вдруг стало известно по городу, что графиня де-Монтеспан большой «раут» у себя делает, на котором будет весь элегантный Славнобубенск и, как нарочно, дернула же ее нелегкая назначить этот «раут» на
то самое число, на которое и майор назначил свой вечер.
— Эка штука три рубля! — говорил он фыркая и задирая голову. — Оттого и сочувствует, что у Петра Петровича и у самого-то преподавание-то идет почитай что на
тех же
самых жандармственных принципах; а небойсь, кабы мы вели эту школу, так нам бы кукиш с маслом прислал! Эта присылка только еще больше все дело компрометирует.
Лубянский побледнел и стоял, словно бы на него столбняк нашел. Взволнованный и перетревоженный, в страхе за чтеца, он искал глазами Пшецыньского, но
того не было в зале. Полковник ограничился только присылкою премии, а
сам не почтил вечера своим присутствием.
— Что касается меня, — продолжал директор, — я не нашел ничего против предложения его превосходительства и в принципе совершенно соглашаюсь с ним. Остается только узнать на этот счет решение
самого Феликса Мартыныча, и если Феликс Мартыныч согласен,
то…
— Господа! — возвысил он голос, — после
того, что сказано здесь
самим Шишкиным, я не считаю нужным отвечать на обвинение господина Устинова: пускай он
сам назовет его достойным именем.
Большинство трех голосов оказалось на стороне исключения. Два из них принадлежали
самому председателю, который некоторое время колебался было, отдать ли эти два голоса в пользу устиновского предложения или в пользу его противников, но из столь затруднительного колебания вывел его опять-таки все
тот же находчивый и предусмотрительный Феликс Мартынович Подвиляньский.
Около четверти часа прошло в совершенном молчании, Хвалынцев сидел и барабанил ногтями по столу, а Устинов все еще продолжал расхаживать, и только время от времени
та же
самая полупрезрительная, полуравнодушная усмешка появлялась на его губах.
— А ты вот что, — предложил ему учитель, — коли хочешь, так оставайся ночевать у меня, я тебе в
той комнате свою постель уступлю, а
сам на кушетке… А завтра встанем пораньше и отправимся. Идет, что ли?
— Господин Устинов! —
самым официальным образом обратился он к Андрею Павловичу. — Наш друг, Подвиляньский, поручил передать вам, что после всего
того, что мы узнали об вас вчера
самым положительнейшим образом, он с вами не дерется: порядочный и честный человек не может драться со шпионом Третьего отделения. И оскорбление ваше, значит,
само себя херит!
Наконец, все эти удовольствия достойно увенчаются балом, который, так сказать, добьет милого неприятеля, ибо на бал madame Гржиб явится в блестящем ореоле своей красоты, прелестей, грации, своих брюсселей и своих брильянтов — и блистательный гость расстанется с городом Славнобубенском, а главное, с нею, с
самой представительницей этого города, вконец очарованным, восхищенным и… как он станет потом там, в высоких сферах Петербурга, восторженно рассказывать о
том, какой мудрый администратор Непомук Гржиб и что за дивная женщина
сама madame Гржиб, и как она оживляет и освещает собою темные трущобы славнобубенского общества, как умеет благотворить, заботиться о «своих бедных» и пр. и пр.
Анатоль целые утра проводил перед зеркалом, громко разучивая свою роль по тетрадке, превосходно переписанной писцом губернаторской канцелярии, и даже совершенно позабыл про свои прокурорские дела и обязанности, а у злосчастного Шписса, кроме роли, оказались теперь еще сугубо особые поручения, которые ежечасно давали ему
то monsieur Гржиб,
то madame Гржиб, и черненький Шписс, сломя голову, летал по городу, заказывая для генеральши различные принадлежности к спектаклю,
то устраивал оркестр и руководил капельмейстера,
то толковал с подрядчиком и плотниками, ставившими в зале дворянского собрания временную сцену (играть на подмостках городского театра madame Гржиб нашла в высшей степени неприличным),
то объяснял что-то декоратору, приказывал о чем-то костюмеру, глядел парики у парикмахера, порхал от одного участвующего к другому, от одной «благородной любительницы» к другой, и всем и каждому старался угодить, сделать что-нибудь приятное, сказать что-нибудь любезное, дабы все потом говорили: «ах, какой милый этот Шписс! какой он прелестный!» Что касается, впрочем, до «мелкоты» вроде подрядчика, декоратора, парикмахера и
тому подобной «дряни»,
то с ними Шписс не церемонился и «приказывал»
самым начальственным тоном: он ведь знал себе цену.
Что касается до «Провинциалки» и «Москаля»,
то насчет этих пьес не могло уже быть ни малейших возражений и разговоров, ибо
сама прелестнейшая madame Гржиб взяла на себя главную роль как в
той, так и в другой, и закрепила постановку их своим беспрекословным «я так хочу».
Это показывает, во-первых, насколько Славнобубенск интересовался игрою «благородных любителей», а во-вторых, объясняется
тем, что предварительную продажу билетов взяла на себя
сама Констанция Александровна, задние же ряды были поручены полицмейстеру, а
тот уже «принял свои меры», чтобы все билеты были пораспиханы, и в этом случае, — хочешь не хочешь, — отдувалось своими карманами преимущественно именитое купечество.
— Ой, нет! Как же ж таки-так до бискупа? До бискупа дойдут своим чередом. Там уж у нас есть надежные люди — на них и отправим. А там уж передадут… Я думаю так, что рублей четыреста
сам я пошлю, а об остальных попрошу пана Болеслава, либо Подвиляньский пусть поручит пану Яроцю, а
то неловко одному переправлять такую большую сумму.