Все, кажется, идет согласно с моими намерениями и желаниями, но почему же меня не оставляет мое беспокойство! Я в продолжение четырех часов
рассматривал бумаги жены, уясняя их смысл и исправляя ошибки, но вместо успокоения я испытывал такое чувство, как будто кто-то чужой стоял сзади меня и водил по моей спине шершавою ладонью. Чего мне недоставало? Организация помощи попала в надежные руки, голодающие будут сыты — что же еще нужно?
Гордей Карпыч. Что распелись! Горланят, точно мужичье! (Мите.) И ты туда ж! Кажется, не в таком доме живешь, не у мужиков. Что за полпивная! Чтоб у меня этого не было вперед! (Подходит к столу и
рассматривает бумаги.) Что бумаги-то разбросал!..
Неточные совпадения
— А давно вы больны? — крикнул Илья Петрович с своего места и тоже перебирая
бумаги. Он, конечно, тоже
рассматривал больного, когда тот был в обмороке, но тотчас же отошел, когда тот очнулся.
Между тем как лошадей моих перепрягали, я любопытствовал,
рассматривая доставшиеся мне
бумаги.
В это время из толпы народа, вижу, выступил мой Савельич, подходит к Пугачеву и подает ему лист
бумаги. Я не мог придумать, что из того выйдет. «Это что?» — спросил важно Пугачев. «Прочитай, так изволишь увидеть», — отвечал Савельич. Пугачев принял
бумагу и долго
рассматривал с видом значительным. «Что ты так мудрено пишешь? — сказал он наконец. — Наши светлые очи не могут тут ничего разобрать. Где мой обер-секретарь?»
Андрей Гаврилович,
рассмотрев хладнокровно запросы заседателя, увидел необходимость отвечать обстоятельнее. Он написал довольно дельную
бумагу, но в последствии времени оказавшуюся недостаточной.
Еще в «Феноменологии духа» Гегель дал следующую меткую характеристику «исторического» направления в немецком богословии, которое сделалось столь влиятельно в наши дни: «Просветительство (Die Aufklärung) измышляет относительно религиозной веры, будто ее достоверность основывается на некоторых отдельных исторических свидетельствах, которые, если
рассматривать их как исторические свидетельства, конечно, не могли бы обеспечить относительно своего содержания даже степени достоверности, даваемой нам газетными сообщениями о каком-нибудь событии; будто бы, далее, ее достоверность основывается на случайности сохранения этих свидетельств, — сохранении, с одной стороны, посредством
бумаги, а с другой — благодаря искусству и честности при перенесении с одной
бумаги на другую, и, наконец, на правильном понимании смысла мертвых слов и букв.