Неточные совпадения
—
Ну и
что ж? — чуть не задыхаясь, вопрошали его.
— А
что ж? Я, сударыня, тризну, сиречь поминки справляю, — поклонился Подхалютин, — ведь я — сами изволите знать — по философской части отчислен, — а это у нас все равно,
что по запасным войскам, —
ну так значит, и взираю на это дело с моей философской точки зрения.
—
Ну, не на таковского напал, дружочек!.. Я, признаться, с первого же слова почувствовал это. Однако,
что ж теперь делать? — в недоумении пожал плечами учитель, — ведь вся эта штука очень сильно глупостью попахивает.
—
Ну, все
ж таки… письмо к кому какое… завещание там,
что ли… родные, может…
— Сударыня! да постыдись ты, Христа ради! — укорливо всплеснул старик руками, — ведь ты благородная девушка!
Ну,
что ты девичьи уста свои оскверняешь такими гнусными словами! Откуда все это? И
что это за тон-то у тебя нынче? Где
ж твоя скромность, голубка ты моя?!
—
Ну, спасибо, спасибо, голубчик, — заговорил Лубянский, торопливо порывшись в кармане и сунув в руку дворника какую-то монетку. — На, на, возьми себе! Пойдемте, Андрей Павлыч… Пойдемте отсюда…
Что ж нам здесь делать?
— О, какие ты вздоры говоришь, папахен! — ласково засмеялась она. —
Ну,
чем же я себя опозорила?
Что ж, я подлость какую сделала? украла? продала кого? В
чем позор-то?
—
Ну,
что ж! — с небрежною снисходительностью погримасничал Саксен, — на это ведь нельзя сердиться, он, во-первых, уже в тех пределах старости, за которыми все простительно, а во-вторых… во-вторых…
чего ж вы хотите от людей его звания? Это вполне понятно!
Ну,
что ж это такое? — говорил Верхохлебов, взяв рукопись и перелистывая ее да прикидывая на вес по руке.
«
Что же, коли напечатать ее? — грустно раздумывал Полояров, очутясь уже вне кабинета, — ведь тут не более как два с половиной листа печатных, а дадут за них…
ну, много-много, коли по пятидесяти с листа… И то уж красная плата! Значит, за все сто двадцать пять, а гляди, и того меньше будет…
Что ж, пятьсот рублей цена хорошая, ведь это выходит по двести с листа. Да такой благодати вовек не дождешься!
Ну его к черту, помирюсь и на этом!»
— Зверь не трогает и змея не кусает, потому им от Бога такой предел положен. Зверя ты не тронь, и он тебя не тронет. Он на этот счет тоже справедливый.
Ну опять же кто Бога знает, тому по писанию «дадеся власть наступити на змию и скорпию и на всю силу вражию». Значит,
чего ж тут страшиться? Надо только веру имати. Сказано: «от Господа вся возможная суть».
—
Что ж, может быть, с своей точки зрения и Лидинька права, — пожала плечами Стрешнева, — как права и мать Агафоклея. Я, Константин Семенович, понимаю это дело так, — продолжала она. — Прожить свою жизнь так, чтобы ни своя собственная совесть, ни людская ненависть ни в
чем не могли упрекнуть тебя, а главное — собственная совесть. Для этого нужно немножко сердца, то есть человеческого сердца, немножко рассудка да искренности.
Ну, вот и только.
Ну,
что ж бы тебе еще сказать о Славнобубенске?
—
Ну,
что ж! Мне, стало быть, остается только поблагодарить вас за участие к моим пользам.
Ну вот, ты и верила в себя, ты и любила, и любишь,
что же ты не сделала так, чтоб он не ушел от тебя, чтоб он не увлекся другою, чтоб он любил только тебя одну,
что ж ты не сделала этого?
—
Ну, так
что ж что Мицкевич?! И весь-то ваш Мицкевич выеденного яйца не стоит!
—
Что ж так-то? — усмехнулся он. — Давайте,
что ли, лапу сюда, по-старому, по-бывалому;
ну, и тово… сольемте уста, так сказать, в блаженстве поцелуя!.. Ась?
— Э-э!.. А мне и невдомек с первого разу! — протянул он, крутя себе папироску. —
Ну,
что ж? — самое натуральное и простое дело. Естественное предназначение каждой самки;
что ж тут особенного! Вы читали «О происхождении видов» Дарвина.
— Да и я ведь серьезно! — отозвался Ардальон. — Я вас к тому спрашиваю про Дарвина,
что ежели бы вы что-нибудь дельное вычитали из него, так поняли бы,
что это ваше естественное назначение, как самки, и тогда бы вы не стали творить драм и романов из-за такого пустяка. Отец!..
Ну,
что ж такое отец? При
чем он-то тут в этом процессе? Тут дело акушерки, а не отца! И зачем это вдруг понадобилось вам скрывать от него? Не понимаю!
—
Ну,
что ж такое имя?.. Не все ли равно имя?
Ну, вздумается мне его «Чесноком» назвать,
ну и будет Чесноком!.. Чеснок —
чем же не имя? Преотличное имя! И очень даже благозвучно выходит.
—
Ну,
что ж… пущай его! — принужденно ухмыльнулся Полояров.
—
Чего там не легко!
Что ж она, пойдет тебя разыскивать, преследовать через полицию,
что ли? Погорюет две недели, и по доброте, общей всему Евину роду, постарается утешить кого-нибудь в одиночестве, и сама вместе с тем утешится,
ну, и только!.. А пятьдесят тысяч, мой друг, это легко вымолвить, но не легко добыть. Пятьдесят тысяч по улицам не валяются! Ведь это — шутка сказать! — это триста семьдесят пять тысяч польских злотых!.. Ух!.. да это дух захватывает!
—
Ну, и
что ж,
что ты с кинжалом? — философски ухмылялся, обращаясь к нему более всех спокойный Полояров.
—
Ну, и с большим!
Ну, и
что ж из того,
что ты с большим кинжалом?
— А я хочу!.. И во-первых, вовсе не все состояние: у нас остается около десяти тысяч.
Ну,
что ж? — мы еще молоды, ты будешь служить, я трудиться, — проживем как-нибудь!
— Эх, да ведь надо
ж с собой делать что-нибудь! — беззаветно махнул рукою Лубянский. — Ведь меня тоже тоска взяла жить-то так, как я живу! Сами вы посудите, сударыня,
что бы я стал делать? Вернуться в Славнобубенск —
ну, претит мне это! Не могу! И думал уж было, да не могу!.. И вы сами, конечно, хорошо понимаете мои чувства, отчего и почему не могу я… ведь там мне на каждом шагу…
—
Ну, уж не от вас бы это слышать! — вскинул на нее глаза Устинов. —
Что ж, по-вашему, здесь прекрасно?
Неточные совпадения
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! //
Ну,
что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
В тоске сердечных угрызений, // Рукою стиснув пистолет, // Глядит на Ленского Евгений. // «
Ну,
что ж? убит», — решил сосед. // Убит!.. Сим страшным восклицаньем // Сражен, Онегин с содроганьем // Отходит и людей зовет. // Зарецкий бережно кладет // На сани труп оледенелый; // Домой везет он страшный клад. // Почуя мертвого, храпят // И бьются кони, пеной белой // Стальные мочат удила, // И полетели как стрела.
«Как недогадлива ты, няня!» — // «Сердечный друг, уж я стара, // Стара; тупеет разум, Таня; // А то, бывало, я востра, // Бывало, слово барской воли…» — // «Ах, няня, няня! до того ли? //
Что нужды мне в твоем уме? // Ты видишь, дело о письме // К Онегину». — «
Ну, дело, дело. // Не гневайся, душа моя, // Ты знаешь, непонятна я… // Да
что ж ты снова побледнела?» — // «Так, няня, право, ничего. // Пошли же внука своего». —
— Да
что ж тебе?
Ну, и ступай, если захотелось! — сказал хозяин и остановился: громко, по всей комнате раздалось храпенье Платонова, а вслед за ним Ярб захрапел еще громче. Уже давно слышался отдаленный стук в чугунные доски. Дело потянуло за полночь. Костанжогло заметил,
что в самом деле пора на покой. Все разбрелись, пожелав спокойного сна друг другу, и не замедлили им воспользоваться.
—
Ну,
что ж ты расходилась так? Экая занозистая! Ей скажи только одно слово, а она уж в ответ десяток! Поди-ка принеси огоньку запечатать письмо. Да стой, ты схватишь сальную свечу, сало дело топкое: сгорит — да и нет, только убыток, а ты принеси-ка мне лучинку!