Неточные совпадения
Купец Ласточкин действительно
не возжелал отпустить им материи, а madame Oiseau [Мадам Вуазо (фр.).]
не бралась шить и ставить приклад, но княжны заявили о своем слезном
горе Констанции Александровне, — и ее превосходительство в ту же минуту откомандировала Шписса к непокорному невеже Ласточкину, с приказанием немедленно отпустить подобающее количество разных материй, по приложенному реестру княжон, а модистку Oiseau велела позвать к себе, переговорила с нею о чем-то наедине — и madame Oiseau в три дня пошила костюмы на весь шестерик.
Не скоро пришел в себя старый Лубянский, но все-таки мало-помалу более спокойное, сознательное
горе тихо овладело им, и среди этого
горя нашлось еще место надежде. Надежда же явилась потому, что слишком велика была любовь его.
Учитель тихо отошел на несколько шагов в сторону, чтобы
не мешать своим присутствием этому порыву глубокого
горя, и в то же время
не спускал внимательных глаз со старика, будучи готов при первой надобности подать ему какую-либо помощь. Прошло несколько минут, пока нарыдался Лубянский. Тихо отклонясь от забора, он, шатаючись, сделал два шага и присел на тумбу, подперев свой лоб рукою.
Учитель понял, что ему хочется остаться одному-одинешеньку со своей думой, со своим великим
горем, и потому,
не входя во двор, простился у калитки.
Оставшись, наконец, совершенно один, Петр Петрович долго стоял посредине комнаты
не то в каком-то растерянном раздумье,
не то в полном оцепенелом бессмыслии. Даже лицо его
не выражало теперь никакого оттенка
горя, тоски или думы, или другого какого ощущения, но
не сказывалось в нем тоже и равнодушия, ни апатичной усталости, а было оно, если можно так выразиться, вполне безлично, безвыразительно.
Он был зол и печален: нужда со всех сторон, а помощи ниоткуда и, как обыкновенно бывает с
не особенно сильными людьми в подобном положении, сам он терялся и решительно
не мог придумать, чем бы и как пособить своему
горю.
Майор, запахнув халатик, подкрался на цыпочках к двери и осторожно заглянул на дочь из своей комнаты. Тревога отеческой любви и вместе с тем негодующая досада на кого-то чем-то трепетным отразились на лице его. Нервно сжимая в зубах чубучок своей носогрейки, пришел он в зальце, где сидела Нюта,
не замечавшая среди
горя его присутствия, и зашагал он от одного угла до другого, искоса взглядывая иногда на плачущую дочку.
Но… никаких замков, никакой особо фантастической жизни и ничего никогда тут
не бывало, а все эти чудеса понаделала природа из скалистых известковых
гор, да вечная Волга, которая прорыла да пробуравила в этих скалах множество причудливых пещер и водомоин.
Сказывают тоже иные из усольских и жегулевских мужиков, будто в
горах, кроме извести да серы, есть и золото самородное; но слова их никем еще
не проверены на деле.
Только на дне глубоких оврагов, залегших котловинами между
гор, было все тихо и глухо: туда
не залетал горный вихрь.
Да и что же трогать, коли они, по писанию, крыяхуся в
горах и вертепах, и в пропастях земных, и никому никакого зла
не творят?
И она кротко взяла и
не выпуская стала держать руку Хвалынцева, и вся фигура ее, и взгляд, и лицо, и самый поворот головы, все это выражало собою теплое и любовное участие. Раскрытая душа ее ждала, что вот-вот сейчас другая сочувственная душа перельет в нее все свое
горе, всю свою тайну, и она затишит, умиротворит, убаюкает и исцелит эту другую, дорогую ей душу.
Конечно, по христианству только
не выгнать же от себя, коли уж такое
горе случилось.
Полояров показал вид, будто он настолько удручен тяжким
горем, что даже
не слышит обращенной к нему речи.
А что горя-то у него было столько, как
не дай Бог никому…
Канкану покровительствовали, а по системе протекционизма надо было заботиться о его развитии, и потому канкан-танцклассы открывались уже
не на окраинах, а в самом центре Санкт-Петербурга. Пальму первенства взял знаменитый Ефремов, неподалеку от Цепного моста, на углу Моховой и Пантелеймоновской улиц. Перед входом
горела ярко иллюминованная транспарантная вывеска, на которой огромными красными буквами значилось...
Еще
не все части пожарных команд успели возвратиться в казармы, как вдруг, около трех с половиной часов пополудни, загорелось в Гороховой улице, между Семеновским мостом и Садовою, в доме Яковлева, где
сгорел каменный двухэтажный флигель и каменные службы с сеновалом, в которых хранился разный столярный материал.
Пожар в Гороховой далеко еще
не был потушен, как уже выкинули шары Каретной части: здесь загорелось опять-таки в Ямской, в Кобыльей улице, с задов дома № 104, откуда огонь распространился на все дома по Лиговке, так что весь громадный четырехугольник между улицами Кобыльей и Лиговкой и от церкви Иоанна Предтечи до Глазовского моста
сгорел до основания.
26-го и 27-го мая город вспыхивал с разных концов, но эти пожары, которые вскоре тушились, казались уже ничтожными петербургским жителям, привыкшим в предыдущие дни к огню громадных размеров, истреблявшему целые улицы, целые кварталы. Говоря сравнительно, в эти дни было пожарное затишье; но народ
не успокаивался; он как бы каким-то инстинктом чуял, что это — тишина пред бурей. Ходили смутные слухи, что на этом
не кончится, что скоро
сгорит Толкучий рынок, а затем и со всем Петербургом будет порешено.
Андрей Павлович Устинов в этот день обедал у Стрешневых. Еще сидели за столом, когда принесена была весть, что Толкучий
горит. Через полчаса опять прибежала горничная и объявила, что пожар — страсти какой! что в Петербурге отродясь такого и
не видано! Татьяне Николаевне вздумалось пойти поглядеть, что там такое делается, и она отправилась вместе с Устиновым.
— Как бы то ни было, но мы видим, что правительство бессильно, — говорил он, — правительство
не может и
не умеет бороться даже и с этими пожарами: оно само
горит.
Иной встречи и быть
не могло: у них одна и та же радость и
горе, одни и те же друзья и недруги, и это высшее единение чувствовалось инстинктивно, само собою, никем и ничем
не подсказанное, никаким искусством
не прививаемое: оно органически, естественно рождалось из двух близких слов, из двух родных понятий: народ и царь.
Неточные совпадения
Что было следствием свиданья? // Увы,
не трудно угадать! // Любви безумные страданья //
Не перестали волновать // Младой души, печали жадной; // Нет, пуще страстью безотрадной // Татьяна бедная
горит; // Ее постели сон бежит; // Здоровье, жизни цвет и сладость, // Улыбка, девственный покой, // Пропало всё, что звук пустой, // И меркнет милой Тани младость: // Так одевает бури тень // Едва рождающийся день.
Привычка усладила
горе, //
Не отразимое ничем; // Открытие большое вскоре // Ее утешило совсем: // Она меж делом и досугом // Открыла тайну, как супругом // Самодержавно управлять, // И всё тогда пошло на стать. // Она езжала по работам, // Солила на зиму грибы, // Вела расходы, брила лбы, // Ходила в баню по субботам, // Служанок била осердясь — // Всё это мужа
не спросясь.
И вот ввели в семью чужую… // Да ты
не слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя мое, ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! // Чего ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, // Ты вся
горишь…» — «Я
не больна: // Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с тобою!» — // И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
Но изменяет пеной шумной // Оно желудку моему, // И я Бордо благоразумный // Уж нынче предпочел ему. // К Au я больше
не способен; // Au любовнице подобен // Блестящей, ветреной, живой, // И своенравной, и пустой… // Но ты, Бордо, подобен другу, // Который, в
горе и в беде, // Товарищ завсегда, везде, // Готов нам оказать услугу // Иль тихий разделить досуг. // Да здравствует Бордо, наш друг!
На грудь кладет тихонько руку // И падает. Туманный взор // Изображает смерть,
не муку. // Так медленно по скату
гор, // На солнце искрами блистая, // Спадает глыба снеговая. // Мгновенным холодом облит, // Онегин к юноше спешит, // Глядит, зовет его… напрасно: // Его уж нет. Младой певец // Нашел безвременный конец! // Дохнула буря, цвет прекрасный // Увял на утренней заре, // Потух огонь на алтаре!..