Неточные совпадения
— Да ведь это по нашему, по мужицкому разуму — все одно выходит, — возражали мужики с плутоватыми ухмылками. — Опять же видимое дело — не взыщите, ваше благородие, на слове, а только как есть вы баре,
так барскую руку и тянете,
коли говорите, что земля по закону господская. Этому никак нельзя быть, и никак мы тому верить не можем, потому — земля завсягды земская была, значит, она мирская, а вы шутите: господская! Стало быть, можем ли мы верить?
— Да
так. Я ведь не из крупных собственников, и,
коли вы уж
так хотите знать причину, для меня и пятнадцать рублей — деньги.
— Я-то? — отозвался Ардальон с тою снисходительною усмешкою, какою взрослые улыбаются маленьким детям. — Вы, Лубянская, говорю я вам, вечно одни только глупости болтаете! Ну черта ли я заступлюсь за него,
коли там и без меня довольно! Мой голос пригодится еще сегодня же для более серьезного и полезного дела — сами знаете;
так черта ли мне в пустяки путаться!
— Ну и исключат —
так что же? Эко горе!..
Коли есть башка на плечах, то и без гимназии пробьет себе путь, а нет башки — туда и дорога!
— Ну,
коли это
так интересно знать, я, пожалуй, успокою вас, — помирил учитель все с тою же деликатно-снисходительною улыбкою. — Я вполне уважаю моего приятеля. Довольно с вас этого?
— Ну, уж я вам доложу-с — по моему крайнему убеждению вот как выходит, — заговорил Полояров, — я поляков люблю и уважаю; но
коли поляк раз вошел на эдакую службу,
так уж это
такой подлый кремень, который не то что нас с вами, а отца родного не пощадит! Это уж проданный и отпетый человек! в нем поляка ни на эстолько не осталось! — заключил Ардальон, указывая на кончик своего мизинца, — и все безусловно согласились с его компетентным мнением.
— Ну, ну, полно, — забормотал он, словно бы извиняясь. — Ну, Господь с тобой, Нюточка!.. Разве я тебя стесняю в чем!.. Пой себе,
коли охота
такая, только дай мне уйти прежде, я уж этих песен слушать не стану.
— Да что «ну-с»… «Ну-с» по-немецки значит орех! А я нахожу, что все это глупость! Какая тут дуэль? По-моему, просто:
коли повздорили друг с другом, ну возьми друг друга да и потузи сколько душе твоей угодно!.. Кто поколотил, тот, значит, и прав!.. А то что
такое дуэль, я вас спрашиваю? Средневековый, феодально-аристократический обычай! Ну, и к черту бы его!.. Но в этом в Подвиляньском все-таки этот гонор еще шляхетский сидит, традиции, знаете, и прочее…
Так вот, угодно, что ли, вам драться?
— Не стоит, мой ангел, ей-Богу, не стоит! — промолвил он с равнодушной гримасой; — ведь уж
коли всю жизнь не брал пистолета в руки,
так с одного урока все равно не научишься. Да и притом же… мне
так сдается… что в человека целить совсем не то, что в мишень, хоть бы этот человек был даже и Феликс Подвиляньский, а все-таки…
— А ты вот что, — предложил ему учитель, —
коли хочешь,
так оставайся ночевать у меня, я тебе в той комнате свою постель уступлю, а сам на кушетке… А завтра встанем пораньше и отправимся. Идет, что ли?
Коли перед всяким стариком киснуть,
так что же ты станешь делать пред настоящим, пред серьезным-то делом?
— Эх, милая моя!.. радоваться-то особенно нечему! — сказал он. — Надо говорить правду: не
такого жениха я всегда мечтал тебе — извините, господин Полояров… Ну, да
коли любишь, выходи, Господь с тобою! Из двух зол это, конечно, все ж
таки меньшее… Одевайся, голубка! Прощайте, господин Полояров.
Коли ты, матушка, не дрянь, а женщина,
так ты поймешь, что для людей нашего закала — дело прежде всего, а потом уж любовь и прочее…
— Ну,
так печатайте! Мне все равно!.. Мне это равно что наплевать,
коли вы чести не понимаете! — решительно махнул рукой Верхохлебов. — Прощайте! Извольте уходить отсюда!.. Извольте!.. Мне некогда тут с вами!.. Поважнее вашего дела есть. Ступайте, любезнейший, ступайте!
«Что же,
коли напечатать ее? — грустно раздумывал Полояров, очутясь уже вне кабинета, — ведь тут не более как два с половиной листа печатных, а дадут за них… ну, много-много,
коли по пятидесяти с листа… И то уж красная плата! Значит, за все сто двадцать пять, а гляди, и того меньше будет… Что ж, пятьсот рублей цена хорошая, ведь это выходит по двести с листа. Да
такой благодати вовек не дождешься! Ну его к черту, помирюсь и на этом!»
—
Коли добрые, и того лучше, — опять поклонился тот; — а и злой человек
так все одно же: злому человеку взять с меня нечего! Войдите Бога-для! Милости просим.
— Да; вот как поляки, например, те тоже
так рассуждают, — сказал Свитка. — Их тоже в Польше уж как ведь мучают! И казнят, и огнем жгут, и в Сибирь ссылают тысячами, а они все терпели и терпят… Только собираются всем народом в церковь Богу молиться за свое горе, чтобы Бог избавил их, а в них тут, в самом же храме Божьем, из ружья стреляют, штыками
колют… и женщин, и малых детей, всех без разбору!
— Поляка
коли и бьют,
так за то, что поляк бунтует, — уверенно возразил старик.
— Ну да, и турка, — согласился он. —
Так вот, Напольён с тем только и мировую подписал с нашим государем, чтобы мужичкам беспременно волю дать, а
коли не дашь, говорит,
так будем опять воевать, и все ваше царство завоюем.
—
Так вот, слышишь, любезный, что сам царь повелевает! — строго обратился Свитка к мужику, высказавшему некоторое сомнение. — Ты, значит, ослушник воли царской!.. За это в кандалы!.. За это вяжут да к становому нашего брата, а ты, значит, молчи да верь,
коли это пропечатано!
— Ну,
коли о толке говорить,
так это длинные разговоры пойдут. Надо, голубчик мой, чтоб у каждого человека какое-нибудь дело было, какая-нибудь задача в жизни.
— Э, вишь ты, какая у вас богатая папиросница, — заметил он, вытягивая сигаретку. — Во всем-с видна дворянская-то струйка! А мы, батенька, по простоте:
коли есть курево,
так в бумажном картузике носим. Оно и дешево, и сердито! Вы долго еще пробудете здесь?
А по-моему,
коли идти, то
так, чтобы чертям было тошно!
— Как что! Помилуйте! Внесите в войско свою пропаганду, привейте к солдатам, подействуйте на их убеждения, на их чувства, на совесть, и вот зло уже наполовину парализовано!
Коли солдат не станет стрелять в поляка,
так вы уже достигли своей цели, а когда он вообще не захочет стрелять в человека, в ближнего, кто бы тот ни был — вы уже на верху торжества своей идеи.
— Ну, прощайте, Татьяна Николаевна! — проговорил он наконец, с полным грудным вздохом; —
коли можно,
так не поминайте лихом! Это последняя и единственная просьба.
— В Германии, — мимоходом буркнул ей Полояров. — А во-вторых, какая же это реальность, — продолжал он, —
коли вдруг ведьм повыдумывал да Гамлетову тень еще там, да черт знает что!.. Или вдруг относится серьезно к
такому пошлому чувству, как ревность, и драму на этом строить! Ведь узкость, узкость-то какая! А дураки рот разевают да кричат ему: гений! гений!.. Плевка он стоит, этот ваш гений!
— Теперича там эти господа поляки у себя в Варшаве гимны все какие-то поют, — говорил он, — гимны!.. Черт знает, что
такое!.. Какие тут гимны,
коли тут нужно вó!.. Кулак нужен, а они гимны!.. Тоже, слышно, вот, капиталы все сбирают, пожертвования, а никаких тут, в сущности, особенных капиталов и не требуется! Дайте мне только десять тысяч рублей, да я вам за десять тысяч всю Россию подыму! Какое угодно пари!! Ничего больше, как только десять тысяч! Да и того много, пожалуй!
— Кто это-с?.. Англичане-то?.. Фи-фю, — с присвистом прищурился Полояров. — На эдакое дело да кредиту не сделать! Нет-с, матушка моя, англичане слишком умны, чтобы не понять всех выгод! Риск тут для них не большой, а
коли предприятие удастся,
так ведь они очень хорошо понимают, что тут ведь свободной торговлей пахнет для них! Вот что-с!
— Ну, что это, ей-Богу, вы словно ко псу младенца приравниваете!.. Вам дело говоришь, а вы Бог знает что! Ведь без крещенья не обойдетесь,
коли на то закон
такой!
Конечно, по христианству только не выгнать же от себя,
коли уж
такое горе случилось.
Сначала игра шла с переменным счастьем. Бейгуш играл сдержанно и осторожно; зато Сусанна увлекалась без меры и ставила все крупные куши. Каждый маленький успех придавал ей решимость и смелость дальнейшего риска, а каждая крупная неудача
колола под сердце, волновала, будила новый азарт и желание отыграться скорее, сразу, с одной карты! В ее игре не было ни малейшей сдержанности, ни малейшего благоразумия,
так что пан грабя только улыбался да головой покачивал, глядя на азартные выходки ретивой партнерки.
Все это минутами еще более
кололо и щемило душу Бейгуша. Давешние убеждения и доводы пана грабе разбивались об это простое, даже мало сознающее себя чувство любви и безграничной привязанности, которое
таким ярким огнем горело для Анзельма в сердце Сусанны. Но чем ясней делалось в нем сознание этого простого и столь глубокого чувства, тем хуже и темней на душе становилось ему, тем гнуснее представлялась недавняя комедия с деньгами…
— Да
так…
Коли знакомы,
так раззнакомьтесь и вообще держитесь при нем поосторожней! Это вам мой добрый, приятельский совет; потому, что за охота потерпеть из-за какого-нибудь подлеца, из-за Иуды!..