Неточные совпадения
Навстречу Пшецыньскому вышел неслышною, дробною походочкою, потупив в землю глаза, плотно-кругленький мужчина лет сорока, в длинной черной сутане. Широкое лицо его светилось безмятежно довольной улыбкой. Видно
было, что человек этот
живет покойно,
ест вкусно,
пьет умеренно, но хорошо, спит сладко и все житейские отправления свои совершает в надлежащем порядке. «Всегда доволен сам собой, своим обедом и… женой», — сказали бы мы, если б католические ксендзы не
были обречены на безбрачие.
Вскоре наши путники дошли до дому, где
жила Стрешнева со своей теткой. На прощанье она совсем просто пригласила Хвалынцева зайти как-нибудь к ним, буде
есть охота. Тот
был рад и с живейшею благодарностию принял ее приглашение. После этого он вернулся домой, в свою гостиницу, чувствуя себя так легко и светло на душе и так много довольный даже и нынешним вечером, и собою, и своим приятелем, и ею — этою хорошей Татьяной Николаевной.
Ну, значит,
были же и между нами доблестные граждане; умели же и мы любить свое отечество и
жили честно — не все же глупцы, да воры, да взяточники!
— Оставь, пожалуйста, нежности, папахен! — мимоходом махнула она рукой. — Я тебе повторяю, если хочешь
жить со мной в мире, то чтобы в доме у нас не
было больше Устинова, а если он еще раз придет, то я наделаю ему таких дерзостей, каких он еще ни от кого не кушал.
— Шпионов не бывало и бывать не
будет, — категорически ответил старик, поднявшись с места, — а Андрей Павлыч
будет! И пока я
жив, я никому не позволю оскорбить его в моем доме, и никто этого не осмелится!
Спешным шагом, и почти что рысцой направился он в Кривой переулок, где
жила Лидинька Затц. Но в Кривом переулке все
было глухо и тихо, и у одного только подъездика полицмейстерской Дульцинеи обычным образом стояла лихая пара подполковника Гнута, да полицейский хожалый, завернувшись в тулуп, калякал о чем-то с кучером. Майор поспешно прошел мимо их, стараясь спрятать в воротник свое лицо, чтобы не видели его, словно бы, казалось ему, они могли и знать, и догадываться, куда он идет и кого отыскивает.
Петр Петрович пошел в другую часть города, где
жили Стрешневы. Но в окнах у них
было темно: там, очевидно, все давно уже спали.
В комнате
было грязно и беспорядочно, и вся обстановка с первого взгляда показывала, что здесь
живет холостой бобыль-бездомовник.
Здесь всецело
живут богатые преданья о понизовской вольнице, потому что и обселили-то эти места все больше беглые из помещичьих да монастырских крестьян, да кое-кто из служилого люда, словом, тот народ, который в устах своих теперешних потомков, когда их спрашивают про предков, характеризуется словами, что
был, мол, это всякий сброд да наволока.
— Что ж, может
быть, с своей точки зрения и Лидинька права, — пожала плечами Стрешнева, — как права и мать Агафоклея. Я, Константин Семенович, понимаю это дело так, — продолжала она. —
Прожить свою жизнь так, чтобы ни своя собственная совесть, ни людская ненависть ни в чем не могли упрекнуть тебя, а главное — собственная совесть. Для этого нужно немножко сердца, то
есть человеческого сердца, немножко рассудка да искренности. Ну, вот и только.
И не то, чтобы
был нездоров — нет, мать-природа в избытке наделила меня вожделенным, а просто
жить скверно, в нравственном смысле.
Теперь-то и
жить, теперь-то и работать!.. зная, что она тут, близко — она, такая светлая, умная, милая, хорошая, — что она
будет награждать его труд своим вниманием, участием, дарить за него своей лаской.
— Оставаться там далее для вас
было бы неудобно, — продолжала Маржецкая, — здесь же вас уже никто не найдет: у меня вы вполне безопасны. Вы
проживете здесь столько, сколько потребуют обстоятельства.
— Если вы убеждены, по собственному опыту, что то положение, в каком принуждены
жить и вы, и мы,
есть положение невыносимое; если вы чувствуете, что не созданы
быть малодушным и подлым рабом — простите мой резкий язык! — и если вы, наконец, сознаете, что так или иначе надо изменить это положение — вы уже знаете достаточно, чтобы решиться!
И вдобавок,
есть кой-какое состояньице: значит,
жить совсем можно.
«Ну, как бы то там ни
было, а уж теперь поздно!» — злобно решил он, вставая с извозчика перед домом, где
жили Стрешневы. «Пусть оно и нехорошо… Пусть даже подло, но… Цезарина… Это женщина, которая и из подлеца сделает честного человека, и из честного — подлеца!.. А она для меня все!.. Помоги же мне, Цезарина!»
Помните ли, моим всегдашним убеждением
было, что скучно
жить на свете без дела, что необходимо надо, чтобы у каждого человека
было хоть какое-нибудь дело, цель, задача в его жизни.
Тут уже дело идет о верном и честном куске хлеба, стало
быть, о том, чтобы людям
было легче и удобнее
жить на свете.
Со скуки Сусанне Ивановне казалось даже, что она очень привязана к Малгоржану, что без него она
жить не может; что он первый, который «понял, разбудил и воззвал ее к новой жизни», что он всегда, — даже и до своего появления в их доме,
был ее идеалом, что она всегда стремилась к такому идеалу и только теперь обрела его.
Наконец Сусанна Ивановна решительно объявила ему, что
жить более с ним не намерена и уезжает сегодня же, что он с детьми может оставаться в деревне, а она со своей стороны, так как все состояние принадлежит ей,
будет высылать ему и детям ежегодно известного рода пенсию, и засим просит считать ее свободною во всех отношениях.
Ему хотелось, чтоб люди
жили в великолепных алюминиевых фаланстерах, пред которыми казались бы жалки и ничтожны дворцы сильных мира сего, чтобы всякий труд исполнялся не иначе, как с веселой песней и пляской, чтобы каждый человек имел в день три фунта мяса к обеду, а между тем сам Лука зачастую не имел куда голову приклонить, спал на бульваре, ходил работать на биржу, когда не
было в виду ничего лучшего, и иногда сидел без обеда.
— Да зачем же непременно вашу? — возразила Затц; — ведь
есть же еще три свободные комнаты: Лубянская может занять под себя хоть любую. Она ведь тоже из наших… Что ж!.. А я с своей стороны не прочь, пожалуй, чтоб и она
жила. Ведь мы здесь
живем коммуной, на равных основаниях, и друг другу ничем не обязаны, — пояснила она Нюточке, и вслед за тем обратилась ко всем вообще. — Так как, господа? Принимаете, что ли, новую гражданку?
Обыкновенно никакой прислуги в коммуне не водилось, потому что, сколько ни нанимали ее, ни один человек более трех-четырех дней решительно
был не в состоянии у них выжить.
Поживет, поглядит да и объявит: «Нет уж, мол, пожалуйте мне мой пашпорт».
Причины и соображения заключались в том, что карман вдовушки зачастую оказывал услуги превыше всяких служительских обязанностей, а для того, чтобы пользоваться услугами ее кармана, надо же
было сделать ей хоть какую-нибудь льготу, а то вдруг — гляди — как закапризничает дура, да, пожалуй, еще не захочет
жить в коммуне, так тут и засядешь как рак на мели.
Но всем им непременно хотелось
быть мучениками при том лишь единственном и неизменном условии, чтобы их всех взяли, подержали себе маленько и потом благополучно бы выпустили с Богом на волю, дабы они могли беспрепятственно опять гулять между любезными согражданами, заседать в читальной Благоприобретова,
проживать в коммуне и повествовать о своем гражданском мужестве и подвигах оного во время заточения.
Сумма его месячного заработка превышала заработок других; поэтому Моисею
было обидно, что с какой же стати он должен свой заработок отдавать в кассу, находящуюся в заведывании Полоярова, и с какой стати этот самый Полояров, зарабатывая гораздо меньше, но пользуясь равными условиями жизни,
живет, в некотором роде, на его, Фрумкина, счет?
— «Здесь, говорит,
живет Ардальон Михайлович Полояров?» — Здесь, говорю: — я сам и
есть; а вам чтó, говорю, угодно?
«Эх, любезные друзья мои!» — продолжает он думать, не без злорадства потирая руки. «Кабы это я
был теперь становым, а вы бы у меня в стане
проживали, показал бы я вам куда Макар телят гоняет… Всех бы эдак: ты что, мол,
есть за человек такой? Ты, мол, Фрумкин? — Тарарах тебя, каналья!.. Таррах-трах!.. Раз-два!.. Справа налево!.. В острог! в секретную! При отношении — так, мол, и так»…
— Мне это очень, говорю, обидно
было… Они притом же про меня даже печатать хотели… Мою гражданскую и литературную репутацию замарать, чтобы никуда моих статей не принимали, а я человек бедный… я только моим честным трудом
живу… Мне и
есть после этого нечего
было бы!
— А я хочу!.. И во-первых, вовсе не все состояние: у нас остается около десяти тысяч. Ну, что ж? — мы еще молоды, ты
будешь служить, я трудиться, —
проживем как-нибудь!
Сусанне только этого и нужно
было. Она верила в светлое будущее, верила в возможность
прожить хорошо и счастливо без копейки, то
есть вернее сказать, едва ли понимала она, что значит жизнь без копейки, с вечным трудом и заботой. Доселе испытывать этого ей еще не доводилось, и потому взгляд ее на жизнь
был и легок, и поверхностен. С ее расплывающейся добротой, с ее распущенною беспечностью ей нужна
была только ласка человека, которого она любила в данную минуту.
Во-первых,
жить умели, во-вторых,
пить умели, а в-третьих, все-таки
были добрыми, если не лучшими патриотами, и то, что они в меня насадили, то во мне крепко
живет, и никаким московским вдовушкам, ни графиням, ни княгиням, ни циновницам, ни танцовщицам этих корней из меня не вырвать!
— Эх, да ведь надо ж с собой делать что-нибудь! — беззаветно махнул рукою Лубянский. — Ведь меня тоже тоска взяла жить-то так, как я
живу! Сами вы посудите, сударыня, что бы я стал делать? Вернуться в Славнобубенск — ну, претит мне это! Не могу! И думал уж
было, да не могу!.. И вы сами, конечно, хорошо понимаете мои чувства, отчего и почему не могу я… ведь там мне на каждом шагу…
Она, действительно, понимала, что возвратиться в Славнобубенск и
жить там по-старому
было для него очень трудно и больно: кроме толков и пересудов про дочку, пересудов и злых, и фальшиво-сочувственных, и равнодушно-вздорных, на которые ему невольно приходилось бы ежедневно натыкаться, там каждый уголок в его домишке, каждая вещица служили бы неотвязным и горьким воспоминанием про нее и про ее преждевременную потерю.
Пока дочка
была на свете — ну, думал, для нее
жить стану, замуж выдам за хорошего человека, а тогда уж на покой…